Чтение онлайн

И тут, думается нам, быт мыслится… то как формы общежития, опирающиеся на косную социальную инерцию, то как процесс становления повседневных организационных форм. И тут смешиваются точки зрения идеологическая и тактическая.

Исходя из своих предпосылок,-т. Троцкий приводит нас к тому, что пролетарской культуры быть не может.

Нам же думается, что и невязка и порождаемые выводами сомнения возникают в виду недостаточно внимательного пересмотра т. Троцким тех основных терминов, которыми он оперирует — культура, быт, стиль, искусство, творчество.

О культуре спорят много и горячо, но самый термин «культура» употребляется в самых разнообразных значениях. В определении т. Троцкого опасным местом является определение культуры, как системы, — притом, как системы развернутой. В этом определении не ощущается процесс изобретения и накопления, как раз характерный для всякой культуры. В этом определении культура берется в некоем статическом абстрагированном (система) разрезе, и понятно, почему культура в таком смысле (развернутая система) ощущается т. Троцким лишь к моменту сникания, к закату класса, ее создавшего.

К моменту заката класса мы, конечно, имеем бухгалтерский итог в его отчете, и этот итог именуем культурой.

Трактовка культуры, как некоего итога, имеет свои опасные стороны. Мы не говорим уже об идеалистах, для которых культура есть выявление в преходящих материальных формах вечных идей, движущих человечеством, а посему культура несет на себе знак вечного, знак приближения к абсолюту. Посему, мол, каждая культурная ценность имеет свое непреходящее значение, свой вечный смысл, является питательным средством для душ человеческих.

Но и людям, стоящим, казалось бы, на материалистической точке зрения, не чужды представления о культуре, как о каком-то музее — собрании всех «положительных» завоеваний класса.

Для этих людей культура предшествующей нам эпохи есть некая многоуважаемая куча, в которую свалены и Шекспир, и Уатт, и Лейбниц, и Бетховен, и Пастер, и Лютер, и Рафаэль, и небоскребы, и дифференциальное исчисление, и пользование вилкой и носовым платком.

Для них культура — либо музей, либо рынок, где всякий вновь пришедший может купить для любого употребления, начиная с гуталина и кончая идеей бессмертия.

Нужно отметить, что для носителей этого взгляда на культуру бывает иногда затруднительно утверждать абсолютную ценность и вечную значимость такого рода вещей и методов, которые имеют явно выраженное утилитарное значение, — никто из них, конечно, не решится утверждать бессмертие идеи паровой машины, а тем более вечную ценность определенного типа такой машины, поскольку в производство входят двигатели внутреннего сгорания и электрические, попутно вытесняя устаревающие системы. Но зато в области ценностей, отчетливая утилитарная роль которых утеряна или затуманена выпадением их из реального потребительного оборота (а к таковым отнесем в первую очередь ценности эстетические [2] , здесь открывается полный простор для нацепления любых ярлыков «вечного», «прекрасного», «непреходящего».

Диалектическим материалистом является тот, для кого вещь не может мыслиться в себе, но обязательно в известной обстановке, в определенном историческом процессе. Марксистом является тот, кто этот процесс обусловливает основным процессом, социально-производственным, рассматривая все процессы как приспособление человеком окружающей среды для осуществления общественно-классовых задач, а все вещи — как средства и орудия выполнения этих вполне конкретных в каждый данный момент задач.

С учетом этих предпосылок, культурой окажется не вообще развернутая система знаний и навыков, а, во-первых, система (для каждого данного момента) знаний, приемов, навыков и вещей, находящихся в общественно классовом пользовании, в плане осуществления классовых задач, стоящих перед классами данного общества, во-вторых, культура. окажется процессом созидания, накопления, изменения и устранения навыков и приемов по той же линии активного осуществления классовых задач. В третьих, культурой мы сможем назвать уровень материального и духовного опыта, уровень индивидуальной и классовой организованности, усиливающий позицию данного класса. Сюда войдут способы усиления производственной продукции, экономия и плановое распределение индивидуальной и социальной энергии. Обогащение приемов познания и действования. Утончение и уточнение аппарата чувствования.

Мысля культуру, как процесс, мы будем говорить о ее развертывании в качестве «орудия»; делая статическую оценку культуры — будем говорить о ней, как об уровне классовой боеспособности.

Культуру мы мыслим не как систему вещей и знаний, а как систему орудий и методов в действии, не как совокупность навыков вообще, а как целевую установку.

Рост буржуазной культуры идет в двух основных направлениях. С одной стороны, это — изобретение и накопление знаний и приемов по преодолению внешней материальной среды и организации ее в плане классового подчинения (техника в самом широком ее толковании); а с другой стороны — накопление методов и создание навыков, маскирующих эксплоататорское существо буржуазного строя, истолковывающих его в нужном для правящего класса направлении, — сюда относится идеология в самом широком понимании. Философия, искусство, религия — проявили максимум изобретательности для того, чтобы завуалировать действительность порабощения и наживы одних за счет других. Только марксизм с его диалектическим материализмом стащил идеологическое тряпье с плеч дельца и собственника и заменил термины: истина, добро, красота — монистическим термином: целесообразность.

Может же рассматриваться преступление и наказание— не как вопрос совести, но как вопрос социальной гигиены; научная система — как очередной метод познания в плане конкретного овладения стихией; вдохновенное творчество хотя бы поэта — не как открывание Америки красот, но как утилитарная работа над языком, средством общественной связи.

Все следы, все явления, по которым мы можем судить о продвижении и самоутверждении класса, все, что говорит нам о приспособлении наличной действительности к обслуживанию его задач — уже есть его несомненное культурное строительство. И там, где мы видим класс в роли организатора, а не пассивного паразита — мы будем иметь Данные говорить о стиле, как о характере культурной стройки в отличие от культстроительства иных эпох.

Тов. Троцкий противополагает моменты разрушения (как антикультурные) моментам созидания, забывая, что, во-1-х, всякое созидание влечет за собою разрушение (разрыв прежних связей и замена их новыми). А, кроме того, вне голого паразитизма не может быть разрушения, как такового. Каждый «целесообразно» взорванный ж. — дор. мост во время гражданской войны был, в порядке выигрыша войны, очередной балкой моста, ведущего в социализм. Культурой разрушения без восстановления была именно буржуазная культура к концу своему. Только конторы и тресты, промышленные и государственные, знают твердо и отчетливо, что им надо, — а идеология и спецы от идеологии? Под напором класса-разоблачителя, они либо цинично сменяют свои вкрадчивые голоса святош на командные выкрики подручных этих самых контор, либо разлагаются в безвыходных противоречиях, находя весьма сомнительные пути к сохранению вечных ценностей и мерил, но уже не на земле, а в мире мистическом, потустороннем. Чувство оправданности культурного строительства обслуживаемого ими класса утеряно, и — безвозвратно. А в то же самое время, буржуазное разрушение, его война и военные бюджеты питают огромную материально-производительную отрасль военной промышленности и техники. Видимость созидательная — установка разрушительная. Буржуазная школа и внешкольное воспитание, создавая длительный и определенный нажим на социальную психику, если не разрушают, то жестоко тормозят рост классовых связей пролетариата. То, что оказывается разрушением для одного класса, есть созидание для его врага.

Все фетишизируется в буржуазном обществе, сама культура тоже поддается фетишизации. Возникает идея всечеловеческой, во всех своих участках ценной, культуры. Но пролетариат эту культуру может рассматривать лишь как строительный материал.

Но только класс-организатор, свободный от фетишей и предрассудков, взявший на себя миссию реорганизовать самую базу производственных отношений в человеческом обществе, не может не рассматривать все ранее созданные ценности лишь как строительный материал.

Для пролетариата не может быть ничего «святого», может быть только нужное или ненужное в ближайших или отдаленных целях. Его идеология не маскирует его технику распределения и регулирования производительных сил, а ее объясняет. И, если буржуазная культура характерна своей высокоразвитой технологией материалов, то культура пролетарская, диалектически принимая техническое буржуазное наследство, далее ставит ударение на своей пролетарской задаче — развертывании технологии социальной. Если в буржуазной культуре ценности ее накапливались органически и стихийно, а потому чрезвычайно длительно, то в пролетарскую эпоху они должны возникать с максимальным процентом предвидения и предварительного «заказа». Если буржуазная идеология мыслила культуру как нечто стихийно возникающее или в лучшем случае интуитивно творимое, то пролетарская культура целиком в рациональной классово-оправданной стройке. Вполне понятно, что в обществе, база которого по природе своей была стихийна, культура отлагалась также стихийно. Не потому ли и стройка этой культуры требовала многих веков, ибо на 90°/0 она была процессом органическим. Чем сильнее в обществе социальная инерция, а не калькуляция, опирающаяся на учет, критику и изобретательность, тем, понятно, медленнее будет рост классовой оборудованности.