Культурология. Дайджест №1 / 2013
Шрифт:
Миф об Орфее и Эвридике предстает здесь как аллегория творения, аллегория искусства, которое есть творящаяся истина. И если Эвридика – душа и муза поэта, как Татьяна в романе Пушкина, то далеко неоднозначным, чуть ли не параболой, оказывается заявление Сологуба: «Правду жизни можно познать только через любовь к единственной женщине. Все равно – Дульцинея она или Альдонса: для любящего – всегда Дульцинея. Вне такой любви правда и смысл жизни заказаны» 209 . С этой мыслью поэта связано его стихотворение, а «сюжет культуры» сологубовского произведения отсылает к греческому мифу:
208
Неизданный Федор Сологуб. – М.: НЛО, 1997. – С. 98.
209
Сологуб Ф. Примечания // Сологуб Ф. Стихотворения. – Л.: Сов. писатель, 1975. – С. 627. Ср.: Рихтер Ж.-П.: «Любовь хочет одного единственного человека, сладострастие – всех сразу…». – Мерло-Понти М. Тело как сексуальная сущность // Апокриф: Культурологический журнал. – М.: Лабиринт, Б. г. – № 3. – С. 24.
210
Сологуб Ф. Любви неодолима сила // Сологуб Ф. Стихотворения. – С. 438–439.
«Случай Орфея» призван приоткрыть завесу над таинством творческого духа и любви. В русской поэзии он волновал творческое воображение прежде всего тех, для кого, как, например, для М. Цветаевой, был характерен «переход за…» «Ее всегда, – писал М. Слоним, – притягивало все, что выходило за пределы, что вне мер, ее “безмерность в мире мер” – это же и есть тяга к мифу» 211 .
Первые орфические мотивы связаны у Цветаевой с Коктебелем. Волошин, чья мать раньше других стала обживать раскаленную, казавшуюся первозданной землю, видел в ней Киммерию, где, по поверьям древних, находился спуск в Аид. «Широкие каменные лестницы посреди скалистых ущелий, с двух сторон ограниченные пропастями, – писал он, – кажется, попираются невидимыми ступнями Эвридики» 212 .
211
Цит.: Лосская В. Марина Цветаева в жизни. – М.: Культура и традиции, 1992. – С. 126.
212
Цит.: Швейцер В. Быт и бытие Марины Цветаевой. – М.: Интерпринт, 1992. – С. 76. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием литеры Ш. и страницы.
В Коктебеле юная Цветаева встретила еще более юного С. Эфрона. Любовь и миф подсказали ей прообраз избранника:
Так драгоценный и спокойный,Лежите, взглядом не даря,Но взглянете – и вспыхнут войны,И горы двинутся в моря 213 .В эту пору Цветаева еще только Эвридика, и только этим самосознанием навеяны коктебельские стихи:
213
Цветаева М. Сергею Эфрону // Цветаева М. Стихотворения и поэмы. – Л.: Сов. писатель, 1990. – С. 60. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием литеры Ц и страницы.
214
Цветаева М. Избранные произведения. – М.; Л.: Сов. писатель, 1965. – С. 57–58.
Орфей – сын Феба, солнечного Аполлона. По одной из версий его имя означает «исцеляющий светом» 215 . Так «золотая пыль» ассоциируется не только с Коктебелем, но и с фракийским лирником. Его трагический образ в поэзии Цветаевой возникает много позже, в год прощания со своей молодостью и смерти А. Блока. В итоге стихотворение «Орфей», не вошедшее в сборник «Стихи к Блоку», невольно читается как еще один текст из этой книги. Тем более что между этим текстом и одним из стихотворений к Блоку «Как сонный, как пьяный…» есть прямые переклички; Орфей словно продолжает последнюю строфу этого стихотворения, хотя и датирован неделей раньше. Концовка стихов «Как сонный, как пьяный…»:
215
Шюре Э. Великие посвященные: Очерк эзотеризма религий. – М.: Книга-Принтшоп, 1990. – С. 182. – Репринт: М.; Калуга: Типогр. губернск. земск. управы, 1914.
Начало «Орфея»:
Так плыли голова и лира,Вниз, в отступающую даль.И лира уверяла: мира!Кроваво-серебряный, серебро-Кровавый след двойной лия,Вдоль обмирающего Гебра –Брат нежный мой, сестра моя! (Ц., 241).Последний стих примечателен как свидетельство изменившегося самоопределения Цветаевой. «Сестра» – это уже не Эвридика, или по крайней мере не только Эвридика, поскольку здесь явлен архетипический смысл слов, о которых О. Фрейденберг, характеризуя архаическое сознание, писала: «Родственные названия “брат”, “сестра” <…> имели значение не кровного родства, но принадлежности к общему тотему» 216 . В нашем случае общий тотем Блока и Цветаевой – Орфей, пра-поэт.
216
Фрейденберг О. Миф и литература древности. – М.: Наука, 1978. – С. 31.
В стихотворении «Как сонный, как пьяный…» Цветаева указала на глубинную причину трагической гибели Блока. Третья строфа «Не ты ли ее шелестящей хламиды Не вынес Обратным ущельем Аида?» – читается сквозь миф о нисхождении Орфея в Аид и одновременно ассоциируется с мыслью поэта, высказанной им в программной статье «О современном состоянии русского символизма»: «Искусство есть Ад <…> По бессчетным кругам Ада может пройти, не погибнув, только тот, у кого есть спутник, учитель и руководительная мечта о Той, которая поведет туда, куда не смеет войти и учитель…» 217 .
217
Блок А.А. О современном состоянии русского символизма // Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. – М.; Л.: Гослитиздат, 1962. – Т. 5. – С. 433. На эти слова Блока обратил внимание Вяч. Иванов. Он отмечал, что у младших символистов «человек как носитель внутреннего опыта и всяческих познавательных и иных духовных достижений и художник – истолкователь человека – были не разделены или представлялись самим им неразделенными, если же более или менее разделялись, то разделение это переживалось как душевный разлад и какое-то отступничество от вверенной им истины. “Были пророками, – писал Иванов, – захотели стать поэтами”, с упреком говорит о себе и своих товарищах Александр Блок, описывая состояние такого разлада и “ад” художника». – Иванов. Вяч. О границах искусства // Иванов Вяч. Родное и вселенское. – Указ. соч. – С. 206.
В результате обладательница «шелестящей хламиды» предстает Эвридикой, анимой, душой Блока, не сумевшей найти обратный путь из ада Страшного мира. Вместе с тем для цветаевской трактовки блоковской смерти чрезвычайно важен мотив отрубленной головы, указующий не только на миф о растерзании менадами Орфея, шире – на женские оргиастические культы Средиземноморья 218 , но и роль Астарты в судьбе поэта, затмившей на время лик Прекрасной Дамы, Софии 219 . В одном из стихотворений, которое Блок относил к группе текстов, полных «разнородных предчувствий», сливающихся в «холодный личный ужас» 220 , он писал:
218
Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. – Указ. соч. – С. 132–133.
219
В связи с этим нельзя не обратить внимание на замечание А. Лосева, что растерзание Орфея – это результат непримиримой вражды дионисийской и аполлонийской музыки. – См.: Лосев А.Ф. Античная музыкальная эстетика. – М.: Наука, 1960. – С. 121–123.
220
Блок А.А. Полн. собр. соч.: В 20 т. – М.: Наука, 1997. – Т. 1. – С. 562.
В оглядке Орфея Цветаева винила не певца, а его возлюбленную. В 1926 г. она писала Б. Пастернаку: «Я бы Орфею сумела внушить: не оглядывайся! Оборот Орфея – дело рук Эвридики (“Рук” через весь коридор Аида!) Оборот Орфея – либо слепость ее любви, невладение ею (скорей! скорей!), либо… приказ обернуться и потерять…» 222 .
221
Там же. – С. 131.
222
Переписка Б. Пастернака. – М.: Худож. литра, 1990. – С. 350.
На эти слова через много лет откликнулся А. Кушнер. Обращая внимание на приоритет в психике Цветаевой духовного, «мужского» начала, он заметил:
О да, она могла б внушить ОрфеюВ тревоге не оглядываться… С ней,Германию любившей и Вандею,Не страшен был бы путь в стране теней 223 .Возможно, Кушнер прав, если отнести его мысль к общему строю творчества Цветаевой, но не к той конкретной ситуации, о которой идет речь в цветаевском письме. Эвридика Цветаевой как выражение ее пола, всегда страдательна и по-матерински жертвенна: «Ты, заповеди растоптавшая спесь, На крик его: Мама! солгавшая: здесь» (Ц., 196).
223
Кушнер А. Ночная музыка. – Л.: Сов. писатель, 1991. – С. 28.