Чтение онлайн

1. Проблема социальных трансформаций для своего обсуждения нуждается не только в макросхемах, но и в микроанализе того, как это происходит на уровне каждой страны и даже по-разному развитых регионов.

2. Успех может быть достигнут при отказе от разрушения собственных особенностей, прежде казавшихся исключительно препятствием развитию, вхождению в современность, обновлению в сторону конкурентоспособности с западными странами.

3. Развитие без предварительной смены идентичности позволяет людям сохранить достоинство. Достоинство состоит и в готовности к жертвам, и в готовности к трудовой аскезе (а не только гедоническим ожиданиям)...

4. Такая способность к развитию не имеет предзаданной модели, она использует уникальные особенности своих стран. Например, критикуемый азиатский фатализм, терпеливость оказались полезными свойствами на сборочных линиях технотронного века.

5. Развитие осуществляется в каждой стране или регионе путем управления им, нахождения конкретно и успешно действующих форм. Вместо моделирования, проектирования (равно как их антитезы — полагания на естественное становление западных форм жизни) здесь уместны методы сценарного прогноза и менеджмента социальных трансформаций, поддерживающего устойчивое развитие.

6. Осуществляемые трансформации закрепили культурные особенности региона и внесли быстрые изменения в экономику и технологии, но более медленные в социальные процессы. По мнению ряда японских ученых, задачи построения гражданского общества, обычно осуществляемые в ходе модернизации, здесь не решены полностью, но и не отброшены: их предстоит решать» [158. С. 76-77].

Федотова показывает исключительную важность определения содержательной стороны модернизационных преобразований, то есть обсуждение смысла самих преобразований, опыта удачных и неудачных реформ, их ресурсов, цены изменений, цивилизационных и культурных ограничений, условий, позволяющих действовать согласованно и проч. Другими словами, меняется не только понимание технологической стороны социального действия (на смену идее социальной инженерии приходит концепция управления социальными трансформациями), но и его смысловая, содержательная сторона. Последняя все больше основывается на знаниях современных социальных и гуманитарных наук, позволяющих, с одной стороны, не столько описывать, сколько конституировать, прогнозировать и сценировать социальные структуры и изменения, с другой — трансформировать их, реагируя на оценку хода социальных изменений. Еще один важный аспект — успешные социальные трансформации невозможны без самосознания, самоопределения и конституирования самих субъектов социального действия.

В России «новые элиты, — пишет Федотова, — обнаружили номенклатурную сущность, независимо от того, были ли они прежде связаны с номенклатурой или нет. Она состоит в стремлении к замкнутости и отгороженности от общества, в защите элиты от вхождения в нее новых членов, в молчаливой способности отличать своих от чужих и проч. Большая же часть общества оказалась аморфной, неструктурированной. И даже десоциализированной и демодернизированной. В этой ситуации исчезла как возможность общего пути, общих интересов, так и возможность согласования интересов. Невыявленные или недостижимые интересы невозможно согласовать... В этической сфере возникает представление о благе, которое бы позволило в переходный период наполнить смыслом свободу, предстающую перед данными слоями общества поначалу как пустота. Именно здесь, решив проблемы идентификации, люди могут быть готовыми к формулировке своих интересов. Следовательно, всякий договор, согласие в переходный период упирается в способность к артикуляции интересов как предпосылке компромисса (жертвы части интересов), согласования интересов, выработки новых общих правил и консенсуса как полного согласия по поводу базовых ценностей и интересов» [158. С. 166—167].

К сказанному я бы добавил еще несколько моментов. Мы иногда забываем, что помимо реформ экономики необходимо разрешить чудовищный клубок всяческих проблем, накопившихся почти за целое столетие. Нельзя скидывать со счетов и особенности российского менталитета. Кто только на него не ссылается, пытаясь объяснить наше неблагополучие. Но что это, собственно, такое? С одной стороны, наши традиции, с другой — российская духовность. Один смысл духовности постоянно обсуждает Н. Бердяев. По его мнению, духовность предполагает культ, религиозное отношение, веру в иные реальности, в конечном счете, в Бога, как бы его ни понимать. Отсюда бердяевское учение о «символичности» культуры и бытия человека: культура, пишет он, символична, в ней даны лишь символы, знаки иного духовного мира, но сам этот мир непосредственно реально не достигается.

Другой смысл российской духовности — в ее эзотеричности. Эзотерическое — это не обязательно запредельное, тайное, дело в другом (см.: [130; 131; 137]). Эзотерическая личность больше верит в тот, подлинный мир, чем в этот, обыденный, живет не столько здесь, сколько там. При этом нельзя понимать дело так, что такая личность просто воображает, грезит, пребывает, как говорил Платон, в состоянии творческого безумия. Нет, она полноценно живет в своем творчестве, в размышлении о мире, в стремлении понять последние проблемы жизни и бытия. Эзотерическая личность каждый раз заново рождается во всем этом и через это. Для русского интеллигента конца XIX — начала XX в. духовный эзотеризм сделался буквально образом жизни, заслонил собой обыденную жизнь с ее практическими заботами и проблемами.

Соединение эзотерического отношения к жизни с неукорененностью или, как сегодня говорят социологи, маргинальностыо, еще одна особенность российского менталитета. В России со второй половины XIX в. всегда было много неукорененных (оторвавшихся от своего сословия и культурной почвы) людей, но самое грустное, что неукоренен был и значительный слой образованного общества. Еще Гоголь писал о недообразованности и беспочвенности русского человека, о том, что нигде не видно настоящего гражданина. Декабристы, хотя и выказали образец гражданственности, но были и не с дворянством и не с народом; и значительно позже, когда сформировалась, так сказать, чеховская интеллигенция, она также была в значительной мере неукорененным слоем общества. Русский интеллигент предпочитает жить в мире книг, идей, размышлений, духовной работы, где, конечно же, приятнее, чем в серой, а порой и страшной российской действительности. Таким образом, понятие российского менталитета довольно сложное. Однако что из этого следует?

Говорят, что в России важно ответить на два главных вопроса: кто виноват и что делать? На первый можно ответить так — никто не виноват, если, конечно, не считать виноватой нашу собственную природу, поэтому нечего искать виноватого или козла отпущения, лучше внимательно посмотреть на себя в зеркало. Ответ на второй вопрос предполагает как раз рассмотрение нового понимания реформ и модернизации.

Первое соображение. Наша культурная и человеческая сегодняшняя неготовность к западным реалиям (правам, свободе, гражданскому обществу и т.п.) вовсе не означает, что они не верны или что мы не сможем их достичь, не сможем к ним приобщиться. Другое дело, как, когда и какие для этого необходимы условия. В этом отношении я не разделяю мнение тех, кто, указывая на наше историческое и культурное своеобразие, на этом основании утверждают, что и жить мы должны иначе, что на нашей почве не действуют законы и ценности, характерные для западной цивилизации. Более вероятно, что для них просто еще не сложились условия. Однако условия иногда можно и создать. Вопрос в другом — захотим ли мы тратить огромные, возможно, титанические усилия на создание таких условий.

Второе соображение. Нам необходимо приобщиться к этим реалиям, это условие и выживания России, и ее возрождения, и обретения россиянами достойного места и положения среди других народов. Ведь Россия — это не только «остров», как утверждает в интересной статье в «Полисе» (см. [170]) В.Л. Цымбурский, и не просто автономная культура, на чем настаивали славянофилы, и даже не только платформа, связывающая Запад и Восток, Европу и Азию. Россия еще и часть мировой системы, один из культурных потоков мировой цивилизации. Сегодня никто, даже такая большая страна, как Россия, не может развиваться сама по себе и автономно, по сути, быстро складывается мировая экономическая система, глобальная мировая цивилизация и культура. У нас общая судьба со всеми другими народами. Только так, мне кажется, можно понимать выживание, возрождение, обретение достойного места России. Тем не менее нельзя игнорировать и другие взгляды на конечную цель наших усилий.

Например, Ю. Громыко, выражая позицию многих современных участников политического дискурса, утверждает, что «по всем позициям, которые выделяются сегодня либеральной формой познания, могут быть выстроены свои собственные противопоставления:

1. Участие России в международном разделении труда... — Умеренный изоляционизм, частичное игнорирование принципов и форм международного разделения труда...

2. Россия должна догонять другие страны — в частности, осваивать технологический уклад, который будет основным в XXI веке... — Россия должна программировать свой собственный технологический уклад безотносительно к движению лидеров мирового технологического развития...

3. Россия должна войти в цивилизационное пространство и уравняться по множеству параметров с богатыми государствами. — Россия не должна создавать единые конвертируемые формы жизни с Западом» [56. С. 10].

Более интересным мне кажется размышление Цымбурского. «Россия, — пишет он, — несомненно, консервативная сила нынешнего мира. Вопрос лишь о том, обязана ли она в понимании этого консервативного принципа совпадать с "мировым цивилизованным" или нет... Не оптимален ли для России такой вариант геополитического консерватизма, который сохранит нынешний мир до поры до времени в равновесии между силами статус-кво и силами дестабилизирующими, в равновесии нестабильном, напряженном на несколько десятилетий, при котором ни революция не вырвется с Юга и не ударит по России — ни "мировое цивилизованное" нас не пожрет ради лишних гарантий своей стабильности? ...Ведь среди наработанных человечеством "великих идей" есть и такая идея — кстати, очень убедительно культивировавшаяся в Америке в изоляционистские 30-е, — как идея "грядущей расы", временно самоустранившейся из окружающего мира, сконцентрировавшейся, зреющей и ждущей, пока господствующая цивилизация себя истощит и подорвет... Побережем русскую кровь как единственный залог когдатошнего более приемлемого для нас порядка и предоставим всему, что не требует от нас участия, совершиться без нас» [171. С. 116, 117].