Кунашир. Дневник научного сотрудника заповедника. Лесной следователь
Шрифт:
– Хррум!.. Хррум!.. Хррум!.. Хррум!
– Он что, глухой?!
– Та-аахх!!!
Боящаяся выстрелов, как огня, Муха исчезает бесследно – наверняка сейчас трясётся, забившись в угол тамбура нашего дома. А медведь, как шёл – так и идёт!
– Хррум!.. Хррум!.. Хррум!.. Хррум!
– Та-аахх!!!
В тишине ночи, выстрел кажется неправдоподобно громким… Я изумлённо смотрю на то, как, по-прежнему, не спеша вышагивающий в луче света, медведь, даже не сбивается с шага!
– Хррум!.. Хррум!.. Хррум!.. Хррум!
По-прежнему, мерно похрустывают под медвежьими лапами сухие трубки лопухов. Он вообще никак не реагирует на людей, выстрелы…
– Как громко бьёт! Я, на левое ухо, уже ничего не слышу!
– Громко! – огрызается Архангельский, – Эта сволочь затупила, хоть по нему стреляй! Андрей, свети ещё!
– Та-аахх!!!
Пушечным выстрелом, бьёт по ушам очередной выстрел. Теперь, в моих ушах – только звон…
– Бесполезно!
– Дурак! Занозу отвязывай! – кричит на Архангельского Сергей Олевохин, – Сейчас, он на неё выпрется!
Андрей бросается к своей кобыле. По топоту копыт в темноте, я понимаю, что он торопливо уводит её за угол, на фасадную сторону дома…
Продрогшие от весенней ночной прохлады, всё-также толпой, мы стоим на углу.
– Хррум!.. Хррум!.. Хррум!.. Хррум!
Неспешное потрескивание сухого бурьяна под медвежьими лапами, постепенно отдаляется. И, наконец, затихает в стороне Тятиной…
Ти-ши-на…
– Во, бред!
– Как, всё это, понимать?!
– А, чёрт его знает, как…
– Как шёл – так и прошёл!
– Да-ааа… Тут-то, шагов тридцать пять, будет?
– Наверно, будет…
– Ну и дела…
Мы заполняем внутренность нашего жилища. Единственная свечка на столе слабо освещает наши растерянные лица…
Тятинский дом. Опять пришла непогода! Опять метёт позёмка! Опять снегом закрыло проталины! С наших нар, из-под потолка, я гляжу в наше большое окно: «Вот, беда-то… Как там, бедные птички? Ведь, уже вовсю идёт массовый пролёт…».
Под утро, со стороны хвойника, что западнее нашего дома, я слышу заунывный свист дрозда.
– Сииииииии… Сииииииииии…
Впервые, в этом году…
Всё успокаивается только двадцать шестого апреля! Через три дня…
Тятинский дом. Утром, кроме ружей, вооружённые ещё и фотоаппаратами, мы, в паре с Андреем Анисимовым, выходим в лес…
На низкой морской террасе под нашим домом, при нашем приближении, с шиповника снимается стайка из шести – семи птиц. Довольно крупные, с голубя величиной! Птицы резво перебегают по земле, притаиваются…
– Хм! – думаю я, присматриваясь к птицам, – Не прыгают, одновременно двумя ножками, как большинство пернатой мелочи – а перебегают, как трясогузки!
Вот! Короткая пробежка по земле – и птица замерла! Крапчатая, она полностью сливается с пожухлой листвой земной поверхности. Отведёшь взгляд от замершей птицы – и потом, приходится по-новой высматривать её, пристально впившись взглядом в листву.
– Андрей! Что за птицы? – интересуюсь я, – Пёстрые, как курочка-ряба, из сказки!
– Саня! Это пёстрый дрозд и есть! – объясняет мне, более продвинутый в орнитологических делах, Андрей Анисимов.
На гребне высокой морской террасы у Банного ручья, за эти дни непогоды, северо-западным ветром надуло неплохую лавину! Белым лайнером, она нависает над бамбуковым склоном террасы. На былину, торчащую из борта этой белой «яхты», уселась какая-то птичка! Установив треногу своего фотоштатива, я гляжу на неё в свой телеобъектив.
– Андрей! Смотри! – зову я Анисимова, – Как чекан! Только, у этой птички, грудка – вся в красных брызгах!
– Саня! – смеётся надо мной, Анисимов, – Это – он и есть! Черноголовый чекан. Ты – невнимательно, раньше, смотрел! Это и есть его нормальная окраска!
Чёрноголовая птичка, с забрызганной алыми каплями светлой грудкой, очень красочно смотрится на фоне белого снега лавины и тёмно-синего неба. Я несколько раз нажимаю на кнопку своего фотоаппарата…
Следуя за стайкой дроздов, мы заворачиваем в овраг Банного ручья. Здесь – голый ольховник. Мы движемся не спеша, без резких движений…
Птицы все – подавлены, подпускают нас на два – три метра! И синехвостки, и крапивники, и дрозды…
– Никто нас не боится! На три шага! Где это видано?! – недоумеваю я вслух, не отлипая от своего объектива.
Всё птичье население поглощено кормёжкой! И большие, и маленькие… птички копошатся в прошлогодней листве, валёжинах и трухлявых стволах сухостоя. Они, практически, не обращают на нас внимания! Удивительно…
– Андрей! Это что, голод? – на миг оторвавшись от фотоаппарата, недоумённо оглядываюсь я на Анисимова.
– Что ты хочешь? – пожимает тот плечами, – Им, сейчас – не до нас… Знаешь, сколько их погибло, за эти дни?! Я думаю, столько – что нам лучше не знать! Для душевного равновесия… Просто, мы, этого не замечаем. Весенние метели, для птиц – самое страшное дело.
В дальнем углу ольховника Банного ручья, мы натыкаемся на свежие медвежьи наброды. По следам я вижу, что здесь кормились два или даже, три зверя! На свежем снегу чётко печатаются их когтистые лапы. Я, по очереди, меряю их своей рулеткой.
– Этот – четырнадцать, по снегу.
– А, на чистой земле? Замерь вот этот след, – подсказывает мне Анисимов.
Оглянувшись, я вижу, что Андрей стоит возле покопки лизихитона. На грязи у его болотника, красуется шикарный медвежий след. Я спешу к нему.
– Тринадцать с половиной! – сообщаю я и пожимаю плечом, – Взрослый, средний медведик.
– О! Видишь? – разводит руками, Анисимов, – Более точно!.. А, вот этот?
Я подхожу к Андрею и приседаю над медвежьим следом, возле которого он стоит.
– О-оо! Этот – пятнадцать! Этот – самый крупный из них!
– Ну!
Бродя по медвежьим следам, я начинаю считать покопки лизихитона и скусы растений. Медвежьих помётов, по-прежнему, нигде нет – видимо, звери уже давно освободились от «лишнего» и давно не ели…
На всех – получается восемнадцать скусов соссюреи, шестнадцать скусов бодяка, семнадцать покопок лизихитона, шестнадцать скусов белокопытника. Но, мне нужно большее – мне нужны помёты! Мы берём один медвежий след и начинаем его тропить…