Чтение онлайн

Проплыли мимо пенечков-свай старого моста, напротив которых на берегу они сидели в первую ночь знакомства. Костя приглушил мотор:

– А ты знаешь, как называлась старая дорога на Украину?

– Эта вот мощеная, которая для речной нечисти? – вспомнила Катя их тогдашний шутливый разговор.

– Она самая. Это Панский шлях. Мы ведь пришлые, предки сюда с Украины пришли. Отсюда и суржик. У нас райсовет еще в 30-е годы сильской радой звали. Когда в школу пошел, было столько открытий! Особенно на уроке русского языка. Кузики оказались пуговицами, а калюжи – лужами.

– Смешные слова. Всегда, когда украинский слышу, кажется, что кто-то просто прикалывается.

– Украинцы думают так же, когда слышат русский, – хохотнул Костя.

Некоторое время они молча улыбались, и лодка плыла вдоль последних огородов Береговой улицы, потом под новым мостом, мимо парка – и вскоре за поворотом и островом скрылись последние дома. Здесь Катя уже никогда не была. Слева тянулись заливные луга, за которыми чернел лес, справа к воде подступали высокие тополя с сизыми поблескивающими стволами. В этих местах Юла, разделяясь на множество рукавов, была похожа на лабиринт и нисколько не напоминала ту широкую прямую реку, к которой Катя привыкла с малых лет.

– Как там твоя мама? – вспомнил вдруг Костя. – Мы вчера так ввалились, без предупреждения, мокрые, с дырявой ногой…

– Да уж. Но она у меня понимающая, – Катя так тщательно скрыла свою неуверенность, что Костя ее не уловил. – Смотри, какой пляжик!

Она пальцем, как ребенок, показала на треугольник песка, намытый на очередном изгибе реки. Он был всего каких-нибудь двадцать квадратных метров, ни дать ни взять комнатка, огороженная с двух сторон кустами, а с одной – водой.

– Надо же, новый, в прошлом году был всего метр на метр, – хмыкнул Костя. – Давненько я сюда не плавал. Пристанем?

Катя закивала головой. Костя подправил лодку веслом, и через несколько секунд ее нос ткнулся в берег. Они искупались, сбив жар, и улеглись прямо на песке. Катя болтала ногами от полноты чувств, Костя задумчиво покусывал очередную травинку:

– Я тут в свое время все облазил. За орехами плавал, и за земляникой в лес, за грибами.

– А грибы я тоже собирала, – с энтузиазмом нашла чем похвастаться Катя.

– О, а коров пасла?

– Нет, – призналась она.

– А я пас. До армии. Теперь уже Степка отдувается.

– Зато я помню, как в детстве ходила встречать корову! – известила она его. – Выходили туда, в сторону Падюковки, за огороды. Бабки сидят, семечки лузгают, а мы, малышня, скачем вокруг. Мне мама один раз бантики такие завязала красивые, а все почему-то смеялись, и я попросила их выкинуть… Но вообще-то мне это действо нравилось, оно такое, общее, коллективное. Сидим, ждем. А потом пыль столбом – стадо идет. И пастух на коне. Бабушка давала мне хворостинку, и я гнала Машку домой. Только мне теперь кажется, Машка бы и без моей хворостинки шла… А ты, когда пас, на коне ездил?

– Ага, на белом. И доспехи, знаешь, такие, сверкающие…

Катя закусила губу.

– Погоди… – на высоком лбу Кости прорезались морщины. – Так это была ты? У тебя две косички торчали перпендикулярно голове, как будто ты палец в розетку сунула?

– Я ж тебе говорила, мама туго бантики завязывала, – засмеялась Катя. – А что, ты меня помнишь?

– Ну да. Мы как раз спорили с пацанами, у тебя там проволока вставлена, или так держатся…

Так и шел день, утекал сквозь пальцы, прекрасный, жаркий, с ослепительным ощущением счастья. Им не надоедало общество друг друга. Они болтали, они сидели в обнимку и смотрели, как солнце пронизывает воду на отмелях до самого песчаного дна, молчали, смеялись, целовались до головокружения. Костя рассказывал про детские забавы, в которых непременно фигурировали и Маркел, и Ваня Астапенко, и Миша Савченко, самый близкий его друг. Тот самый. Как гоняли в старом колхозном саду в футбол, а на льду реки – в хоккей, причем у половины пацанов были клюшки, но не было коньков, а у второй половины были коньки, но не было клюшек. Как в одно лето в июле они с Мишкой насобирали какое-то огромное количество липового цвета («Ты ведь знаешь, что «июль» по-здешнему «лыпень», то есть месяц липы?»), собирали и ромашку, и потом долго сушили на чердаке, чтобы сдать в аптеку и подзаработать. Но обычные мальчишеские приключения оставили липу в прошлом, и спохватились друзья, только когда через прохудившуюся крышу чердак залило, и газеты с липовым цветом – тоже. Он вспоминал, как они ходили строить плотину на ручей весной и проваливались по пояс под лед, и как дрейфовали по Юле на льдине, а рыбаки цепляли их баграми. И как матери вдобавок потом чуть не спустили с них три шкуры.

Рассказы перемежались заплывами к другому берегу, более крутому. Там Костя нырял к рачьим норам и шарил в них голыми руками, отчего Катю, затаившую дыхание, передергивало. В рюкзаке обнаружился котелок со вмятиной на боку, и теперь в нем важно шевелили клешнями пойманные раки, дожидаясь своего часа.

Она смотрела на него и не могла понять. Как в Пряслене, среди простых, в общем-то деревенских парней, отчаянно матерящихся, громко хохочущих, глотая самогон у колонки, любящих бокс и боевики со Сталлоне, и пошловато скалящихся на любую девчонку в мини-юбке, – как среди них мог вырасти Костя. И от этого ей было не по себе. Она не могла понять, и как будто поэтому ожидала какого-то подвоха.

– Ты такой, – она мучительно подбирала правильное слово, – чистый.

– Моюсь каждый день, – хмыкнул Костя.

– Ты же понимаешь, что я хочу сказать! Я иногда смотрю на тебя, и мне даже боязно. Ведь я иногда как что подумаю… хорошо, что ты мысли не умеешь читать.

– Есть такое дело, – согласился Костя с притворной серьезностью, – и еще хорошо, что у тебя спина все-таки не прозрачная. Мавочка моя, ты говоришь глупости. Не дразни меня. Я вовсе даже не ангел. И конечно, я тоже думаю иногда о таком, что тебе лучше не знать…

Он сделал паузу, и в его выразительных глазах промелькнуло что-то такое, мужское, откровенное и словами не выразимое, от чего Катю одновременно захлестнуло жаром и стыдливостью.

– Но, – продолжал он как ни в чем ни бывало, – я просто не считаю нужным это высказывать? Смысл?

– Но другие-то высказывают, и иногда не в самой мягкой форме…

– И мир явно краше от этого не становится.

– Откуда ты такой взялся? Когда я тебя рассматривала у костра, на Ивана Купалу…

– А, так все-таки рассматривала!

– Естественно! – хихикнула Катя. – Ты мне показался инопланетянином, которому очень хочется быть похожим на землян.

– О, какие признания пошли… Земляне, я прибыл с седьмой планеты Альфа Центавра… Я вас завоюю! – глухим голосом продекламировал Костя и, подхватив Катю на руки, рванул вместе с нею к реке. Несмотря на Катины истошные вопли и хохот, он, подняв тучу брызг, забежал на глубину и бросил ее в воду, а следом нырнул и сам.

Наплававшись и нанырявшись, подурачившись на мелководье вдоволь, они оставили пляж и отправились дальше.

Катя подсела ближе к Косте, чтобы шум работающего мотора не заглушал слов. Ей отчаянно нравилось смотреть на мир его глазами. Берег был для него не просто берегом, Юла – не просто рекой, а трасса – не просто дорогой. Для Кости прошлое оказывалось таким же знакомым, как окрестности родного поселка. Времена смешивались, и все, что было, было для него одинаково недавно.

– Я все время болтаю. За всю жизнь не говорил столько, сколько за эти дни, вот честно! – признался он со смущением. Но тут же прищурился, высматривая что-то вдалеке. – Вон, смотри, видишь лес? Это Антоньевские леса, дремучие… Мой прадед, Юрий Афанасьич, детина огромный, косая сажень в плечах, там партизанский отряд свой собрал. В войну. Ты же знаешь, что фронт по Юле шел? На правом берегу наши, а на левом – не наши. И Юла была в те недели тоньше ниточки, вся насквозь простреливаемая…