Чтение онлайн

«Этого не было прежде», — подумалъ Павелъ Борисовичъ и вздохнулъ. Какъ онъ ни любилъ Катерину Андреевну, но онъ долженъ былъ сознаться, что она слишкомъ безчеловчно и круто обошлась съ его прежними фаворитами и особенно фаворитками. Онъ понималъ, что это длалось Катериной Андреевной для собственнаго огражденія съ одной стороны, и для того, чтобы заявить себя полновластною хозяйкой — съ другой, но онъ не могъ одобрить теперь этого. Онъ не былъ «сантиментальнымъ бариномъ», какъ нкоторые изъ его сосдей, онъ былъ строгъ и иногда даже жестокъ, но въ немъ люди его видли барина, «отца-кормильца», и, не замчая его жестокости, любили въ немъ справедливость, широкій барскій размахъ, щедрость, между тмъ какъ въ Катерин Андреевн они видли чужую, видли «бглую жену», погубившую своего мужа и раззорившую вотчину для того, чтобы придти въ богатый, привольный домъ ихъ барина и заводить тутъ свои порядки. Не могла простить дворня Катерин Андреевн и ея презрительное отношеніе, брезгливость ко всмъ лучшимъ людямъ Павла Борисовича, какъ не могла простить, напримръ, неограниченной власти Глафиры, бабы злой, сварливой, властолюбивой и жестокой. Все это отлично видлъ и понималъ Павелъ Борисовичъ, но ничего не могъ сдлать, сильно любя Катерину Андреевну, готовый для нея на все. Онъ откладывалъ проявленіе своей власти до того времени, когда Катерина Андреевна будетъ его женою. Тогда она уже не уйдетъ отъ него, не броситъ его, и тогда онъ понемногу затянетъ поводья, а пока онъ все прощаетъ ей.

Вотъ и невсту у Латухина онъ отнялъ по настоянію Катерины Андреевны, а ему жаль и Латухина, и эту красавицу Надю, которая плачетъ, не осушая глазъ. Ее не обижаетъ Катерина Андреевна; «купленная невста» живетъ въ дом барина какъ гостья, даже двочка къ ней приставлена для услугъ, но это длается ради Черемисова, который влюбленъ въ Надю. Онъ, положимъ, не требуетъ у Катерины, чтобы она «склоняла» Надю полюбить его, но Катерина Андреевна добровольно длаетъ это, а откажись Черемисовъ отъ Нади окончательно, узжай, такъ Над будетъ то же, что и Наташ, хотя бы потому, что она очень хороша собою. Не любитъ Катерина Андреевна хорошенькихъ, ахъ, какъ не любитъ!.. Да и любитъ ли она вообще кого нибудь? Надъ этимъ вопросомъ Павелъ Борисовичъ задумался теперь, лаская свою «богиню».

Катерина Андреевна, увидавъ, что Павелъ Борисовичъ задумался, встала со своего мста и сла на ручку его кресла.

— О чемъ ты задумался? — спросила она, обвивая шею Павла Борисовича рукою и заглядывая ему въ лицо.

Онъ очнулся.

— Такъ, милая, ни о чемъ. Ты очень меня любишь?

— Разв объ этомъ надо спрашивать? — съ ласковымъ укоромъ проговорила Катерина Андреевна. — Зачмъ ты говоришь это?

— Да такъ. Я вдь не первой молодости, мн до пятидесяти годковъ недалеко, а ты только что распустилась, какъ пышная роза…

— А мой Лука Осиповичъ разв молоденькій былъ? И не молодъ, и не уменъ, и бденъ.

— Такъ вдь ты и не любила его.

— Разв его можно равнять съ тобою? Да и почему это ты завелъ этотъ разговоръ?

— Такъ… Я вотъ сидлъ тутъ и думалъ…

— О чемъ?

— О теб все. Ты меня прости, если я скажу теб что нибудь непріятное, но мн хочется поговорить съ тобою по душ наканун, такъ сказать, нашей свадьбы, когда мы свяжемъ уже себя крпкими узами.

— Ну, ну, поговори, поговори, это очень любопытно.

Катерина Андреевна, видимо, оживилась очень; глаза у нея такъ и засверкали.

— Мн думается, Катринъ, что… что ты немного черства, что ты принадлежишь къ такимъ натурамъ, которыя крпко и сильно любить не могутъ.

— Почему же это теб кажется? — перебила Катерина Андреевна, и голосъ у нея дрогнулъ.

— Да такъ вотъ раздумался. Ты прости меня, если я обижаю тебя. Я говорю это потому, что очень люблю тебя, а любя, боюсь: вдругъ ты разлюбишь меня или я узнаю, что ты и не любила меня?.. О, я не знаю, что тогда будетъ со мною!.. Прости меня, Катя, повторяю я въ сотый разъ, но я буду съ тобой откровененъ. Я вотъ думалъ тутъ о теб, и мн пришло въ голову, что у женщины съ нжнымъ сердцемъ не можетъ быть такой жестокости, которую ты проявила, напримръ, къ этой несчастной Наташ…

У Катерины Андреевны сверкнули глаза.

— Ты находишь? — перебила она Скосырева съ раздраженіемъ. — Я, по твоему, должна была мирволить этой двк, которая чуть ли не покушалась на мою жизнь?

— Милая, да вдь это было уже посл того, какъ ты извела ее.

— А вамъ ее жаль? — снова перебила Катерина Андреевна. — Еще бы, вы были такъ близки къ ней!.. Вы жестоки, несправедливы, говоря мн объ этомъ! Я не могла терпть рядомъ съ собою эту… эту любовницу вашу!

— Ее легко было удалить безъ всего того, что ты продлала съ нею. Потомъ вотъ эта Надежда, — зачмъ ты отняла ее у жениха?

Катерина Андреевна вскочила.

— А ты не понимаешь? — крикнула она… — Ты не можешь оцнить той заслуги, которую сдлалъ намъ Черемисовъ? Вдь ему ты обязанъ, что я здсь, вдь благодаря ему я вдова, такъ чмъ же бы ты наградилъ его? далъ бы денегъ, что ли?

— О, для него я готовъ на все, ты это знаешь, но дло-то въ томъ, что вдь онъ не требовалъ этого, онъ и не думалъ отнимать эту понравившуюся ему двушку у ея жениха, это ужъ ты захотла, твое я желаніе это исполнилъ. И мн думается, красавица ты моя, богиня моя, что у тебя сердце недоброе, и я боюсь. Ты прости меня!

Павелъ Борисовичъ потянулся къ Катерин Андреевн, но она отодвинулась отъ него.

— О, не ласкайте меня, если я такая злая, такая змя!

— Катя, да вдь я просилъ у тебя позволенія поговорить откровенно, чтобы все разъяснить, чтобы уничтожить вс т «перегородки», которые могли быть между нами! вотъ съ какою цлью я говорилъ все это, я хотлъ разъяснить все это, успокоить самого себя.

— И обвинили меня въ безсердечности, въ жестокости? Я должна была позволить вамъ имть тутъ цлый гаремъ, въ которомъ я была бы старшей, до поры, до времени, конечно? Вы ошиблись! Да, я ненавидла вашихъ фаворитокъ, ненавидла, боялась ихъ и хотла всхъ ихъ удалить, перевести, чтобы быть вашею женою, подругой вашей жизни и хозяйкой этого дома, а эту… какъ ее тамъ? Надю эту, какъ вы ее называете, я хотла отдать человку, который для меня и для васъ не пощадилъ себя, который полюбилъ ее и ужъ конечно, получше какого то тамъ торгаша. И вотъ вы заподозрили меня въ жестокости, вы наканун почти нашей свадьбы выговариваете себ этимъ объясненіемъ право имть и потомъ фаворитокъ! О, быть можетъ, вы и Наташку куда нибудь спрятали для того, чтобы потомъ снова водворить ее у себя! Такъ знайте же, сударь, что этому не бывать! Я завтра оставляю васъ и узжаю. Поврьте, что я составлю себ партію, я хороша и знаю это и умю свою красоту промнять на счастіе, на золото. Я теперь не двочка, какою меня взялъ покойный Коровайцевъ, я знаю себ цну!

— Катя, дорогая, что ты говоришь? — бросился къ ней Скосыревъ. — Я повторяю теб, что безумно люблю тебя и говорилъ для того, чтобы выяснить наши отношенія, чтобы выслушать твое объясненіе, а ты… ты грозишь разрывомъ! Ты мало любишь меня, Катя! Иди ко мн и все кончено. Клянусь теб, что никогда ничего подобнаго ты не услышишь отъ меня. Иди же ко мн, обойми и прости.

Павелъ Борисовичъ пошелъ къ Катерин Андреевн, но она слегка отстранила его рукою и проговорила:

— Если миръ, то вотъ на какихъ условіяхъ: чтобы быть огражденной отъ вашего произвола, отъ всхъ вашихъ затй, которыя могутъ вернуться къ вамъ, я должна имть ваше заемное письмо на триста тысячъ рублей. Я хочу быть покойною, хочу оградить себя или… или прощайте навсегда! Завтра меня не будетъ уже въ вашемъ дом.

— Катя, я дамъ теб заемное письмо на все мое состояніе! — съ жаромъ проговорилъ Павелъ Борисовичъ. — Мн пріятно быть твоимъ рабомъ, пріятно лечь у твоихъ ножекъ, я до безумія люблю тебя! Катя, дорогая, милая!

Катерина Андреевна опять отстранила его.

— Когда письмо будетъ у меня, — я ваша, а пока прощайте, пора спать.

— Катя!

— Ни слова боле, это мое условіе. До свиданія, покойной ночи.

Катерина Андреевна позвонила, дернувъ сонетку, и въ ту же минуту изъ однхъ дверей вошла Глафира, и изъ другихъ дежурная горничная, одна изъ тхъ, которыя остались вн подозрнія.

— Ванну мн, и постель, — приказала Катерина Андреевна и ласково и нжно обратилась къ Павлу Борисовичу со словами: — Покойной ночи, сладкихъ сновидній!

Павелъ Борисовичъ низко поклонился и пошелъ. Въ эту минуту за шумомъ втра послышался рзкій и продолжительный свистъ. Такой же свистъ раздался съ другаго конца усадьбы.

— Что это? — вздрогнувъ всмъ тломъ, спросила Катерина Андреевпа.

— Вроятно, ночныя сторожа, — отвтилъ Павелъ Борисовичъ и прислушался.

Сейчасъ же за свистомъ раздались усиленные и тревожные звуки трещетокъ, съ которыми ходили по усадьб сторожа, а три громадныя овчарки, спускаемые съ цпей только на ночь, съ яростнымъ лаемъ бросились къ той сторон, гд господскій садъ соединялся съ лсомъ и былъ отдленъ отъ него каменною оградой. Чрезъ минуту лай превратился въ какой то ревъ, затмъ раздался визгъ одной собаки, другой, третьей и все смолкло, только трещетки сторожей еще чаще и усиленне загремли.