Чтение онлайн

Слдствіе по длу Черемисова было окончено и арестованнаго гусара выпустили на свободу, обязавъ подпискою о невызд изъ Москвы впредь до особаго распоряженія. Изъ полка Черемисовъ принужденъ былъ выйти, такъ какъ дло о похищеніи имъ жены дворянина Коровайцева дошло до высшаго начальства и скомпрометировало Черемисова.

Безъ гроша денегъ, похудвшій и обросшій бородой, явился Черемисовъ на свою покинутую квартиру. Отпустивъ деньщика въ полкъ, Черемисовъ остался съ однимъ дворовымъ человкомъ Сашкой, не покидавшимъ барскаго дома и имущества и готовымъ скорй умереть съ голоду, чмъ уйти куда нибудь. Все, до послдней брошенной пуговицы, нашелъ Черемисовъ въ цлости и подивился на то, чмъ былъ живъ его врный Сашка, оставленный безъ гроша.

— Жилъ хорошо, — отвтилъ барину Сашка, и улыбка играла на его румяномъ полномъ лиц. — Рази въ Москв пропадешь, сударь? Въ Москв только дуракъ пропадетъ.

— Да чмъ же ты жилъ? — спросилъ Черемисовъ.

— Около пріятелей кормился. Дворни вокругъ сколько угодно, только гуляй съ ней. Вотъ четыре рубля мн подарили, жилетку шелковую, а сытъ и пьянъ кажинный день былъ. Сичасъ у генерала Пронина экономка Лукерья Даниловна, какая ласковая баба — страхъ! Какъ утро, такъ и несетъ мн фриштикъ [14] .

Сашка засмялся, оскаливъ блые крпкіе зубы.

— Каклеты лъ, четыре раза щиколадъ пилъ! — хвастливо заявилъ онъ.

— Ахъ ты, рожа, рожа! — смясь проговорилъ Черемисовъ. — И изъ моихъ вещей ничего не продалъ?

— Нешто я смю барское добро трогать? Я его берегъ, не отходилъ отъ него, и какъ пришли сюда бродяги коровайцевскіе васъ искать да связали насъ, такъ я всего больше опасался за имніе ваше. Одначе ничего не тронули, ушли. Храни Богъ, на васъ бы не наткнулись теперича. Очинно они за барина своего озлоблены.

Черемисовъ, извщенный о покушеніи на его жизнь людьми Коровайцева, нисколько не встревожился этимъ и не думалъ бояться. Другія у него были теперь заботы — достать денегъ. Изъ раззореннаго, давнымъ давно заложеннаго и перезаложеннаго имнія ждать было нечего; нечего было и заложить, за исключеніемъ разв носильнаго платья и пары ковровъ, а у всхъ московскихъ заимодавцевъ было занято и подъ векселя, и подъ заемныя письма, и подъ сохранныя росписки. У пріятелей, у людей своего круга, Черемисовъ никогда не занималъ.

Собравъ все то, что можно было продать, Черемисовъ позвалъ жида фактора [15] и сбылъ чрезъ его посредство все это, выручивъ съ большимъ трудомъ сто рублей ассигнаціями. Черезъ этого же жида онъ отыскалъ портнаго и сшилъ себ въ кредитъ статское платье, навки и чуть не со слезами сбросилъ венгерку, ментикъ и шашку. Обновивъ штатское платье и вспрыснувъ его поражающимъ количествомъ рома и шампанскаго въ кругу пріятелей, Черемисовъ озаботился насчетъ денегъ. Он были очень нужны эксъ-гусару. Необходимо было създить въ Петербургъ и похлопотать о дл, необходимо было внести проценты въ Опекунскій совтъ за заложенное имніе и спасти хотя часть его, чтобы имть уголокъ подъ старость.

Отыскавъ денегъ, Черемисовъ не пропалъ бы: за лихаго гусара, да еще съ имніемъ, въ Москв выдали бы и богатую, и хорошенькую невсту, а ему стала надодать холостая безпутная жизнь и поманило его къ тихой пристани, къ ласк врной супруги, къ чистымъ объятіямъ жены. Крпко задумался Черемисовъ и вспомнилъ о купц Латухин, которому онъ случайно оказалъ услугу. Тогда же онъ, шутя, намекнулъ купцу, что займетъ у него при случа денегъ, и купецъ изъявилъ полнйшую готовность дать сколько угодно. Теперь въ самую пору обратить эту шутку въ дло. Купецъ дастъ подъ заемное письмо. Онъ богатъ, тысяча, дв ассигнаціями — не ахти какая сумма, тмъ боле, что Черемисовъ покажетъ ему документы на имнье, и купецъ будетъ видть, что у гусара еще есть кое что. Весело засвиталъ Черемисовъ, закурилъ трубку и позвалъ Сашку.

— Одваться мн, умываться, бриться! — приказалъ онъ. — Живо чтобы, въ одну минуту. Да найми мн парныя сани на весь день.

Въ венгерк изъ синяго сукна съ черными шелковыми шнурками и кистями, въ срыхъ панталонахъ съ широчайшими раструбами, выбритый, надушеный и завитой, отправился Черемисовъ къ Латухину, узнавъ его адресъ чрезъ всевдущаго Сашку.

Было часовъ двнадцать утра, когда Черемисовъ подъхалъ къ дому Ивана Анемподистовича. Оставивъ сани у воротъ, онъ вошелъ во дворъ и поднялся по чистой, крашеной лстниц наверхъ. Служанка двушка встртила его еще въ сняхъ и пвучимъ голосомъ спросила:

— Вамъ кого это надыть?

— Мн, голубушка, надо видть Ивана Анемподистовича Латухина. Дома онъ?

— Нтути его, онъ въ город.

— А когда онъ будетъ?

— Не знаю когда. Поди, скоро придетъ обдать. Да ты подожди, я у самой спрошу.

— Это у жены, что ли, его?

— Нтути у его маменьки спрошу. Онъ еще не женимшись. Подожди тутъ, я спрошу. А какъ о теб сказать то?

— Скажи, что помщикъ Черемисовъ, Аркадій Николаевичъ. По длу, молъ.

Служанка пошла и вернувшись пригласила Черемисова въ горницы. Въ чистомъ, очень богато по тогдашнему времени убранномъ зал встртила Черемисова мать Ивана Анемподистовича и попросила его приссть.

— Скоро, чай, будетъ Ваня то, батюшка, подождите, — сказала она. — Не прикажите ли попотчивать чмъ нибудь вашу милость! Не побрезгуйте, сударь, выкушайте чего нибудь. Сынокъ то мой женихомъ состоитъ, такъ въ самую пору теперича всякаго гостя угостить.

— Очень радъ, матушка, благодарю васъ, — поклонился Черемисовъ. — Я человкъ военный и всякому угощенію предпочитаю водку.

Старушка ушла и сейчасъ же вернулась со служанкой, которая несла большой подносъ съ графиномъ водки, съ балыкомъ, икрой, грибками и всякаго рода закусками на маленькихъ фарфоровыхъ тарелочкахъ съ золотыми „пукетами“. Другая служанка внесла такія же тарелочки съ пряниками, съ калеными орхами, съ изюмомъ и пастилой.

— Кушайте, батюшка, не побрезгуйте, — поклонилась старушка. — Займитесь тутъ чмъ угодно, на что глаза глядятъ, а я сичасъ пирогъ вынимать пойду, пирожкомъ горячимъ васъ попотчую.

— Весьма пріятно, матушка, благодарю васъ, а чтобы мн одному не скучно было, такъ вы покажите мн невсту вашего сына, я съ ней пока побесдую.

— Сейчасъ придетъ, сударь. Я ужь говорила ей, и она маленько снаряжается. Нельзя же невст къ дорогому хорошему гостю по домашнему выйти. Кушайте, батюшка, прошу покорно.

Старушка удалилась, а Черемисовъ безъ церемоній и съ большимъ аппетитомъ выпилъ водки и закусилъ янтарнымъ балыкомъ. Наливая вторую рюмку, чтобы выпить и закусить чудною осетриной съ жирными золотистыми пророслями, Черемисовъ услышалъ сзади легкіе шаги и шуршанье шелковаго платья. Онъ поставилъ графинъ и оглянулся.

Чудной красоты молодая двушка, одтая со вкусомъ и по мод, входила въ залу, неся подносикъ съ бутылкой сладкой малаги. Стройная брюнетка съ темно-синими глазами, гибкая, граціозная, съ цлою массой темныхъ волосъ, красиво причесанныхъ на античной головк, съ нжнымъ румянцемъ на щекахъ, не смуглыхъ, какъ у большинства брюнетокъ, а блыхъ, какъ фарфоръ, двушка эта была поразительно хороша въ своемъ нарядномъ туалет изъ свтло-синяго шелка съ кружевами и лентами, сшитаго, очевидно, лучшей портнихой. Узкая юбка, съ оборками изъ черныхъ кружевъ, облегала ея круглый станъ, высокую талію стягивалъ кушакъ изъ широкой пестрой ленты, пышныя рукава изъ темно-синяго бархата поддерживались на плечахъ бантами изъ лентъ, на груди, выступающей изъ-подъ глубокаго вырза лифа, сверкалъ алмазный медальонъ на нитк крупнаго жемчуга; жемчужныя же серьги низко спускались отъ красиваго розоваго ушка чуть не до самыхъ плечъ.