Чтение онлайн

Она очень соскучилась по мне, ведь я так долго шел к ней. А она звала и звала, а вокруг ходили чужие люди, что-то говорили и не слышали ее слабеющего дыхания и тихого биения сердца. Ты так долго и терпеливо ждала меня. И вот я пришел к тебе…

– Где она?

Врач остановился.

– Мы вынуждены были позвонить в посольство Таиланда и сообщить о смерти их подданной.

– Где она? Я хочу видеть ее!

– Представители посольства увезли тело на вскрытие. Таковы порядки. Они хотели убедиться, что смерть наступила именно от пневмонии. А не была насильственной. Сами понимаете, в связи со случаями убийства иностранцев на почве национальной неприязни… Да и к вам претензий не будет…

– Какие претензии!!! Вы с ума сошли…

Мир перестал существовать, превратившись в маленькое кубическое пространство, где был я и витающая душа Паттайи.

В посольстве Таиланда на Большой Спасской, куда меня нехотя впустили, придирчиво изучив мой паспорт, так же нехотя и долго не хотели понять, что я хочу увидеть на прощание тело моей невесты. Я произносил точные, выверенные фразы на английском, повторял имя и фамилию моей девушки… Это были не те тайцы, которые с неизменно счастливыми улыбками готовы были удовлетворить любую вашу прихоть. Это были надменные истуканчики в черных костюмах и белых рубашках. Сначала я услышал, что такой женщины они не знают, так как она не зарегистрировалась в посольстве. И это была правда. Но я упорно повторял, что мне известно, что мою невесту увезли представители таиландского посольства, и требовал встречи с чрезвычайным и полномочным. Они выслушивали меня и вновь исчезали. Наконец появился еще один вышколенный дипломат в сердитых очках. Он сообщил, что он второй секретарь, и после чего сделал своего рода «официальное заявление». Смысл его был в том, что тело Паттайи по традициям страны кремировали и прах будет увезен на родину, где и будет развеян по ветру в ее родном селе.

После чего мне почему-то предложили чаю.

Я молча ушел. Я был никто и даже не имел права прикоснуться к ее праху…

Судьба в очередной раз предлагала мне проститься с прошлым, мысленно проводить пепел, уносимый ветром. Пепел – это вырванные и сгоревшие страницы моей жизни. И теперь я опять могу начать с чистого листа.

Я долго выходил из депрессии. Я не искал забытья в алкоголе: алкоголь настолько же подрумянивает жизнь с вечера, насколько чернит ее на следующий день. Я мог часами лежать на диване с устремленным в никуда взглядом. Красницкий иногда появлялся, безмолвно клал мне полбулки белого хлеба и пакет молока и тотчас исчезал. В это критическое время Красницкий сыграл весьма значительную, если не сказать основную, роль для моего спасения. Свойства его открытого характера и доброй души для меня были загадкой, я до сих пор не понимаю, как ему удалось помочь мне вернуться к самому себе. Мое долгое восстановление можно было сравнить с выздоровлением больного, у которого в течение долгого времени зараженную кровь меняли на здоровую. Я был более одинок, чем песчинка в космосе. И, ослабленный, надорванный, не мог не попасть в орбиту влияния моего более чем странного соседа.

Вынужденный жестокий пост изменил меня и духовно. Мировоззрение человека прямо пропорционально его сытости. Я отказался от табака, у меня очистилось дыхание и обоняние обострилось, как у юной гончей, которую впервые вывели на охотничью тропу. Я стал задумываться о своем предназначении, о том, что мои испытания и лишения – расплата за мои грехи, временами мне казалось, что я должен исполнить какую-то важную миссию.

Иногда я подрабатывал грузчиком в трех магазинах. В одном из них расплачивались продуктами, в другом рублями, а в третьем – долларами. На жизнь мне хватало, и даже оставались лишние деньги. Примитивный труд нисколько не смущал моих высоких помыслов, даже наоборот, мешок с гречневой крупой на хребте позволял ощутимей прочувствовать парение мысли. Упитанная заведующая каждый раз при моем появлении вспыхивала помидорным огнем, смущалась, но жалованье не прибавляла. А я каждый раз вздыхал и говорил, что пришел слишком поздно, Клара Семеновна. И когда уходил на склад, спиной слышал ее порывистый вздох. Я приходил к выводу, что могу еще кое-кому скрасить существование…

Однажды во время созерцания дыры в занавеске в моей коммунальной комнатушке меня посетил профессор филологии Глеб Сергеевич Чернорижский. Со времени возвращения из Таиланда мы не виделись. Он по-прежнему светился самоиронией, заметив со смешком, что пишет историю моих приключений.

– Могу на спор с ходу назвать десять отличий! – заявил он.

– Каких отличий? – Логика любого, даже занюханного профессора трудно постижима. Ну а Глеб Сергеевич, он был титан.

– Отличий от вас прежнего, – пояснил он. – Вы изменились, у вас метафизический огонь в глазах. У вас другими стали черты лица. Вы будто поднялись на очередную ступень духовности…

Чернорижский осекся – ждал моей ответной реплики или хотя бы улыбки. Но я никак не поддержал тему.

– Хотите, я прочту то, что написал про вас? – спросил он.

– Не очень. Но читайте! – разрешил я.

Свое повествование Чернорижский начал с вычурного и долгого описания портрета некоего бывшего десантника по фамилии Истомин, который влюбляется в тайскую девушку из бара и хочет увезти ее к черту на кулички. Профессор читал без устали целый час, его голос, вначале спокойный, наконец все более и более крепчал, а в какие-то моменты даже звенел пафосной страстью. Он, видно, забыл, что стоит не в моей комнатушке, а привычно возвышается перед огромной студенческой массой. Я слушал долгие куски про то, как «Истомин подумал», «Истомин размышлял», «у Истомина родилась мысль» – и в том же духе. Далее шли долгие извлечения из головы героя, которые чтец произносил подвывая. Клянусь, если он имел в виду меня, то я за всю жизнь столько много не думал. Фигли думать, если все уже до нас придумано.

Сначала эти завывания меня забавляли, но потом я заскучал: так долго думают только дураки, а не настоящие герои. Это я и сказал профессору, когда он в очередной раз глянул на меня из-под очков.

– Вы думаете, надо быстрей переходить к делу?

– Да.

И профессор открыл портфель и достал оттуда бутылку водки. Я поморщился.

– Я не это имел в виду. Переходить к делу надо было на первой странице.

– Понимаю вас, чтобы дальше не писать всю эту галиматью.

– Не расстраивайтесь, профессор. Если хотите, чтоб было интересней, надо начать следующей фразой: «Всю свою жизнь он хотел быть счастливым. Но счастье неизменно заставало его врасплох; и, как только он хотел им воспользоваться, оно уже уходило к другим…»

– Это вы сами придумали?

– Только что! – гордо ответил я.

– Можно я запишу?

– Пожалуйста. – И я продиктовал ему по слогам.

– А что было потом с этим человеком? – живо поинтересовался профессор, держа наготове ручку.

– Потом он умер.

– Скажите, Володя, с вами была девушка, где она – уехала? – И он осмотрелся, видно, для того, чтобы найти следы присутствия женщины.

– Она умерла, Глеб Сергеевич. Простудилась, пневмония…

– Ох, простите… Я вам соболезную… И когда это было?

– Не вчера… Давайте об этом для вашего детектива я расскажу как-нибудь в другой раз.

– Это, пожалуй, не детектив, это драма…

В последнее время я преуспел как сторонний наблюдатель. Для этого нужна, по крайней мере, недюжинная выдержка. Ты – как бы участник происходящего, и одновременно ты плевал на все с высоченной трибуны.

Для смеху я записался в общество Сельдереева. У него, как выяснилось, голова представляла собой террариум, набитый свастиками. Они расползались от него в разные стороны, а он этого не замечал – лишь беспрерывно произносил громкие истины.

Все началось с того, что меня пригласили на загородный пикник. В апрельском небе свистели, верещали, курлыкали птицы; от бездонной синевы ломило в глазах; под кустами и в низинах еще подсыхали клочки прелого снега. Но весна, вскормленная землей, была как чувственный поток, исходящий от безрассудно влюбленной женщины. И в это самое время на самой большой поляне 113-го километра от Москвы, в северном направлении, на сыром травяном пушк? расположилась безмятежная и безобразно веселая компания.

Какой черт занес меня в это общество! Гораздо позже я понял, что зря усомнился в порядочности и целесообразности тайного общества Красницкого. Ранний плюрализм безгрешен, как детская любовь. И то, что я оказался на этом километре, в этот самый расчудесный апрельский день, виновато было лишь мое неандертальское любопытство.

Сельдереев пообещал представить меня «обществу военных историков», всецело поглощенных изучением темных пятен Второй мировой войны. Мы договорились встретиться на одном из вокзалов. Еще издали я увидел на платформе толпу юнцов от семнадцати до двадцати пяти лет. Я распожимался со всеми, а они называли себя: Ганс, Фриц, Гельмут, Отто, Иоганн, Курт, Генрих, Франц и так далее.