Чтение онлайн

С нетерпеливым волнением всматривались мы вдаль, досадуя на каждый мыс, загораживающий вид. Ежеминутно возникали догадки и опасения. Все сосредоточилось на последней ставке. Там могла быть награда за все труды или… очередной провал.

– Глина пошла вверх, – говорил я. – Здесь должны быть купола.

– Гриша, нам никто не должен.

– Но вы глядите, какие крутые слои! Явный купол!

– Даже слишком крутые!

– А что плохого?

– А вы представьте себе, что глина дошла до поверхности и там размыта. Кровля прорвана, и нефть не сохранилась.

Часов в пять вечера мы услышали отдаленный гул порога. Вскоре река начала суживаться. Впереди встала стена водяных брызг. Маринов направил лодку к берегу.

– Леонид Павлович! Давайте спустимся через порог, хотя бы бегло посмотрим…

– Нельзя, Гриша, рискованно. Уже солнце заходит. Все равно надо причаливать.

– Ох, и выдержка у вас! Ну, хоть лагерь разбивать не будем. Вот с того утеса, наверное, все видно.

Маринову и самому не терпелось. Мы вытащили лодку и, не разгружая ее, бегом бросились к утесу… Ломкий известняк хрустел под ногами. Негнущимися пальцами хватались мы за выступы, карабкаясь всё выше.

И вот мы на самом верху. В лицо дует ледяной ветер. За лесом садится солнце, холодные огни плавают в зеркальной воде. Сахарные глыбы известняка кажутся розовыми. И на бледно-розовом фоне отчетливо выделяется темная глина. Она поднимается вверх и, описав широкую дугу, сбегает вниз: от корней деревьев к воде.

Это был самый настоящий купол, классический купол, как в учебнике.

И он находился как раз у порога, который Маринов отметил крестиком, раздумывая над картой неделю назад на Топозере.

Мы провели возле купола три дня. Трех дней хватило с лихвой, чтобы составить карту-схему. Нефти мы не нашли. Впрочем, на куполах нефть обычно находят бурением. Но о бурении нам предстояло спорить в Москве.

Всего три дня! Помню, эта кажущаяся легкость обескуражила меня. Стоило три года вынашивать теорию, три месяца плавать по ненужной Лосьве ради трех дней полезной работы. Какой-нибудь счастливчик, случайно проезжающий по Кельме, шутя открыл бы наш купол.

Напряжение спало, мы оба почувствовали усталость. У Маринова разболелась поврежденная нога, у меня рука. Натянутая до отказа пружина раскручивалась вхолостую. Все сложное позади, как-нибудь доплывем, доплетемся до дому.

В таком кисловатом настроении утром шестнадцатого сентября мы переправились через порог и одновременно перешли с первой ступени кряжа на равнину. Известняки погрузились под землю, вместе с ними исчезли живописные крутые утесы. Берега стали низкими, болотистыми. Но мы не искали обнажений. Сейчас надо было думать об одном: как обогнать зиму, прибыть в Усть-Лосьву раньше деда-мороза.

А зима приближалась. С берез слетели последние листья, в тихих заводях возле берега нарастал прозрачный ледок. Пожелтели лопухи, которыми так любят лакомиться лоси.

– Ты замечаешь, Гриша, что исчезли все утки? Как бы мы не остались без обеда.

– Но ведь утки были у порога. Я вам показывал. Отчего вы не стреляли тогда?

– Были. Две штуки. А у нас только шесть патронов.

– Только шесть?

Маринов пояснил: на Топозере, стараясь вознаградить старика, он нерасчетливо расстрелял почти все патроны. Есть еще штук двадцать сомнительных – давших осечку, подмоченных и высушенных, патронов с мелкой дробью. А полноценных – шесть. Три завтрака, три ужина. И неделя пути до Усть-Лосьвы.

– Завтра с утра займемся рыбной ловлей, – сказал я бодрым голосом.

Но Маринов беспокоился не только о питании:

– Это скверная примета, Гриша. Обычно утки улетают, когда уже лежит снег. Завтра-послезавтра ударят морозы.

Я стал внимательно присматриваться, но час уходил за часом, а уток мы всё не видели. Река стала пустынной. Холод вымел ее, словно метлой. В пасмурно-серую воду уныло гляделись оголенные березки и желтые, уже тронутые морозцем лопухи. Высохшие кусты торчали над рекой, как ветвистые рога.

– Глядите, Леонид Павлович, какой странный куст!

– Ложись! – ответил Маринов свистящим шепотом.

Еще не понимая, в чем дело, я припал к носу лодки.

Сзади послышалось негромкое щелканье: Маринов переломил ствол, меняя патрон. И тут мнимый куст приподнялся над лопухами, и я увидел изящную голову изюбря с широко расставленными настороженными ушами. Рога оленя я и принял за сухие ветви. Зверь потянул ноздрями воздух, он готов был взвиться ежесекундно. Поздно было заряжать второй ствол. Маринов выстрелил, олень прыгнул (это произошло одновременно) и тяжело грохнулся в воду.

Какая удача! В олене не меньше пятидесяти килограммов. Теперь мы обеспечены до самой Усть-Лосьвы. Маринов объявил дневку. Мы радостно суетились: собирали дрова, раскладывали костер, разгружали лодку, все снова и снова вспоминая подробности охоты.

– А я думал, это куст, Леонид Павлович! Торчат из воды сухие ветки. Как будто река поднялась и затопила ивняк. Как же вы распознали сразу?

– Я уже ученый, Гриша. Однажды на Вилюе был у меня такой же случай. Я тоже заахал: «Куст, куст!» А куст вскинулся и убежал. Потом меня проводник три месяца стыдил.

– Глядите, пуля-то прямо в лоб! Здорово вы его… с первого выстрела!

– Выхода не было. Должен был попасть. Второй ствол-то я не зарядил.

У Маринова с утра болела нога. Разделкой туши пришлось заняться мне, по его указаниям, конечно. В первый раз в жизни пришлось мне свежевать оленя. Я подвесил его за задние ноги к двум елкам таким же образом, как вешают мясные туши в магазинах. Затем нужно было сделать надрез от ляжек к животу и снять шкуру с кожей вместе. Оказалось, что это совсем нетрудно. Чуть подрезаешь, берешься за край, нажимаешь локтем – и кожа отстает.

– Что мы будем делать с мясом?

Маринов предлагал мясо снять с костей, нарезать ломтями и прокоптить, а голову и кости бросить. Я возражал. На голове рога. Рога можно подарить Ирине, из головы сделать чучело. Кроме того, в голове есть еще язык. В детских книжках про индейцев я читал, что олений язык – самое лакомое блюдо. Кости тоже незачем бросать. Из них можно сварить суп.

Пока обухом топора я дробил кости, Маринов нанизывал на шест ломти мяса. Костер разгорался. Я не пожалел дров – пламя поднималось выше человеческого роста. Возле огня невозможно было сидеть. Дрова мы подбрасывали издали, отворачиваясь и закрывая лицо руками. Еще один костер, поменьше, я разложил в сторонке, чтобы жарить шашлык на углях.