Чтение онлайн

– Князь, - после паузы сказал Дейвин.
– Мы их сгребем в их летнем лагере, всех. В том числе эту мразь. В лагере она появится точно, как и в предыдущие годы. И, - он зло улыбнулся, - будет уничтожена достаточно впечатляюще.

– Хорошо. А вы, - князь кивнул безопасникам, - тогда займитесь москвичами.

На том и порешили.

Лето вступило в свои права, и у Димитри появилась насущная необходимость заняться мелкими, но важными задачами: приближался официальный имперский праздник середины лета, и если первые три года можно было списать пренебрежение торжествами на аврал и перегруженность, то теперь, несмотря на траур, хотя бы официальную часть праздника нужно было провести - ради спокойствия гвардейцев и дворян. И конечно, дипломатический прием был обязательной частью программы. А консультант по стилю во время очередной встречи сказал Димитри еще порцию гадостей. Князь слушал терпеливо, потому что пока этот парень ухитрился ни разу не перейти границы, хотя говорил о вещах, впрямую касающихся очень личных областей жизни. В этот раз речь пошла о совсем интимных темах. Ряд предметов гардероба князь отказался выбрасывать, просто потому что очень привык к ним и любил их.

Евгений, услышав этот довод, посмотрел на него печально и сочувственно.

– Димитри, я тебя очень прошу, никогда и никому больше этого не говори. Будет у тебя потом собственный стилист или нет, но никакой обслуживающий персонал из этого мира не должен знать, что у тебя есть любимые обиходные вещи. Других историков моды, согласных заниматься подбором личного гардероба клиенту, ты не найдешь, а действующие стилисты не читают мемуары и не помнят о временах, когда у дворян были любимые предметы одежды и быта. И нормальный стилист предложит тебе обсудить это с твоим психологом. Ведь любимый предмет одежды - это память о том тебе, которым ты уже не являешься и которого нельзя показывать посторонним людям. Особенно у нас.

– Почему нельзя показывать?
– спросил Димитри, чувствуя важное.

– Потому что тот, кто будет заинтересован сделать тебе больно, будет бить именно в эту часть твоей души. Мы тут все сволочи, князь. Учти и не верь нам.

Димитри кивнул, запоминая, и предложил перерыв на чай. Предстояла вторая сложная тема - белье. Пока они пили чай и обсуждали теорию вопроса, Димитри успел понять достаточно о перспективах своей личной жизни: если не изменить подход к вопросу, выбирать он сможет только среди своих. Учитывая возможные трения с досточтимыми, это не слишком обнадеживало. Допив чай, они удалились во внутренние покои, князь закрыл дверь гардеробной и услышал осторожный вопрос стилиста:

– Ты же понимаешь, что я попрошу тебя раздеться и показать, как это выглядит?

Князь пожал плечами и не стал дожидаться просьбы.

Стилист молчал долго. Выражение его лица было очень хорошо известно князю. В юности ему доводилось именно с таким лицом говорить хорошим друзьям, что стихи не удались. Димитри наклонил голову и слегка улыбнулся:

– Правду, пожалуйста.

– Господи, какая лажа, - ответил Евгений.

– Понятно, - кивнул князь.
– Какие есть предложения?

Стилист сделал сложный жест одновременно левым плечом и правой бровью.

– Экстренно можно взять из армейских запасов, даже форменное офицерское будет лучше. Твой размер там точно есть. А в перспективе - давай решать вопрос исходя из задач. Что ты хочешь от своей личной жизни?

– А какие есть варианты?
– спросил Димитри, одеваясь.

– Я подготовлюсь к разговору и обсудим, - ответил Евгений.

По независящим от них обоих причинам, продолжение разговора отложилось довольно надолго. После торжеств, носящих на себе явный отпечаток траура, на Димитри упал большой и беспорядочный ворох хозяйственных вопросов, и помочь в сведении этого беспорядка в хотя бы какое-то подобие системы ему могли только графы, непосредственно отвечавшие за земли края. Асане пришлось очень плотно заниматься зачисткой фауны в Ломоносове, а Дейвин был не меньше нее занят зачинщиками беспорядков.

Альена да Айгит родила довольно рано, в шестнадцать по человеческому счету. Она была "отданным ребенком": мать оставила ее отцу и ушла обратно к своим родителям, едва оправившись после родов. Альена с ней виделась несколько раз, но мать честно держала слово и не проявляла к Альене внимания больше допустимого. Отец, впрочем, ее тоже не баловал ни общением, ни заботой, поэтому интернат ей даже понравился. А вернувшись с кольцом мага из интерната, Альена быстро отселилась от отца на склон горы рядом со столицей и родила от смертного. Родила она потому, что ей очень хотелось кем-нибудь быть, а отец ей слишком часто говорил, что она пока никто - и до обучения, и во время, и после экзамена. Уехала юная магесса, однако, все-таки в дом, принадлежавший бабке ее матери, потому что купить дом на свои деньги не имела возможности: у нее еще не было рабочего контракта. Но родив, она стала матерью, и это было уже что-то. Потом, по прошествии времени, когда у нее был и свой дом, и четверо живых детей, все маги, она приехала к отцу только затем, чтобы сказать ему: "Да Айгит - это я. А ты кто? Все еще наемник у да Шайни или все-таки получил кольцо от старого маркиза?"

Но в начале этой истории Альена лежала в старом доме на постели прабабки, смотрела в закрытую ушедшим целителем дверь и чувствовала растерянность и страх. Она надеялась, что у нее родится девочка и что она будет похожей на отца - смертной, красивой и легкомысленной. Ей хотелось такую дочку, какой отец Альены никогда не позволял быть ей самой. Он считал, что раз она маг, ей не должно быть веселой и свободной, и пресекал это, как умел. Юной матери не повезло: ее ребенок оказался магом, как и она. И мальчиком. Она совершенно не знала, что делать с младенцем, тем более таким, который может умереть в течение года в любой день. В доме было еще одно существо женского пола, более опытное в таких вопросах. Это была сайни, звали ее Айя, у нее уже вырос один выводок щенят и подрастал второй. Будь Айя полюбезнее, а Альена - помягче нравом, судьба Дейвина сложилась бы иначе, но Айя любезной не была. Она сама пришла к родильнице и сказала: "Давай его сюда, пока он у тебя не умер". И это было совершенно лишним с ее стороны.

Альена изо всех сил привстала на постели, потянула к себе одеяло, на котором лежал кое-как завернутый в полотно малыш, обхватила спящего сына рукой и сказала: "Заботься о своих детях. Моим я не просила тебя заниматься". Айя фыркнула: и не попросишь уже, разбирайся с ним теперь сама, как знаешь, - и ушла из комнаты роженицы, гордо таща по полу хвост. Альена не знала никак, поэтому позвала хранительницу огня и сказала: "Приведи рыбачку, у которой есть живые дети". Рыбачка пришла, и Альена сказала ей: "Вот мой малыш, он родился три часа назад и скоро проснется, как мне кормить его и заботиться о нем?" И рыбачка ей ответила: "Юная госпожа, просто поднеси его к груди, и он сам о себе позаботится". "К моей?" - переспросила Альена, и рыбачка засмеялась: "Да. У женщин тоже бывает молоко, и им можно кормить дитя". Тогда Альена сделала так, как ее научила рыбачка, и малыш, как она и сказала, сам знал, что ему делать. Через несколько вдохов он уже сосал молоко, а она плакала от боли, но не отняла у него грудь. Рыбачка, из уважения к ее храбрости, рассказала ей, как понять, голоден ли малыш и не пора ли сменить ему пеленки, и принесла ей из дома свой кожаный пояс, чтобы Альена могла встать и заботиться о сыне и о себе. Юная мать сама учила своего сына сидеть, ходить и говорить. Он сел с ней за стол как равный в три года, и она дала ему столовый прибор гораздо раньше, чем он увидел оружие.

Досточтимые приходили смотреть на эту небывальщину раз в декаду целый год. И через год увидели, что ребенок силен, смел и весел. И признали, что он разумен как двухлетний. Еще через год Дейвин был введен в Источник в присутствии матери, потому что такова была его воля, и он смог выразить ее в понятных и учтивых словах. Достопочтенный был тронут его вежливостью и дал согласие. Выйдя из Источника, Дейвин подошел к матери и обнял ее, поразив досточтимых сыновней привязанностью и мужеством: он не проронил ни звука, ни слезы, когда Поток коснулся его. Через год после этого дня впечатленный материнским подвигом Альены император пожаловал ей баронство: крохотный клочок земли в предгорьях вокруг дома, в котором родился Дейвин. На нем не нашли бы пропитания и пять квамов, поэтому там были только цветы. Все цветы, какие только есть в Аль Ас Саалан.

Когда Дейвину было семь, Альена отклонила предложенное достопочтенным приглашение в школу в Городе-над-Морем и попросила три года, чтобы обучить сына владеть оружием. Так что в интернат он попал поздно. Но благодаря заботе матери почти не отстал от соучеников ни по манерам, ни по знаниям. Он был мал ростом и тощ, потому что был первенцем Альены, и она еще не умела понять, съедает ли ребенок достаточно, чтобы расти. Но быстро обогнал сверстников в учебе, потому что с рождения с ним рядом был человек, а не сайни, и не просто человек, а женщина-маг, менталист и целитель. И прежде всего она была матерью и любила сына, как умела. А лучше всего Альена да Айгит умела учить запоминать, думать и сражаться. Поэтому ни маленький рост, ни легкость тела не мешала юному недомагу нападать и защищаться. С первого дня в школе он дрался не хуже остальных.

И это ему очень пригодилось. Дейвин единственный из всех сверстников уезжал из школы домой не только на Долгую ночь, но и на каждый солнцеворот, потому что любил мать и хотел видеть ее и потому что знал, что она его тоже любит и ждет. Сестра, родившаяся через год с небольшим после его отъезда, ему понравилась, и он ей тоже. В общем, в семье да Айгит отношения были очень теплыми и нежными. Соученики Дейвина этого не приняли. Сперва его дразнили, он не замечал этого. Затем пытались не выпустить из интерната - сначала поодиночке, потом группами. Но и это не помогло. Когда его, уже известного всей столице боевого мага, спрашивали, кто помог ему стать лучшим мечом столетия, он с загадочной улыбкой говорил: "Мои соученики, я им до сих пор за это благодарен". Они не стеснялись в средствах, он считал постыдным уступить и отказаться от встречи с матерью.