Чтение онлайн

Постепенно я врастала в эту семью, полюбила ее. Ко мне было большое доверие, как к врачу и как к человеку. Я дорожила этим. Здоровье Игоря Васильевича требовало неусыпного внимания терапевтов и невропатологов. У него были частые гипертонические кризы с головокружениями. Много раз он болел воспалением легких. Часто бывала я в их доме, иногда по два раза в день. Здесь мне легко дышалось. Доставляло удовольствие слышать какие-либо смешные истории от Игоря Васильевича.

…Я почти ничего не знала о его работе. Догадывалась, что он делает что-то важное и ответственное. Чувствовала, что дела не выходят из его головы ни на одну секунду, как бы врачи этого ни советовали! И он для меня был только моим подопечным, тяжелобольным. Вскоре после первого у него произошел второй инсульт. Однако голова, мысль его работали безотказно до последней минуты… Поехать в больницу, в Барвиху, он категорически отказывался. Был установлен на дому круглосуточный пост: дежурили врач и медсестра. Было много составлено медицинских заключений с целью организовать ему покой. Но ничто не было принято им во внимание. „Хижина лесника“ была превращена в штаб-квартиру: человек лежал на кровати, ему не разрешалось вставать, а он вызывал людей, да не одного или двух, а многих, и устраивал совещания рядом с собой. Я видела и знаю многих людей, которые приходили к нему хмурые, озабоченные, суровые, а через несколько минут они спускались с лестницы (Игорь Васильевич лежал на втором этаже) живые, энергичные, одухотворенные, фанатично преданные работе! Я наблюдала это и дивилась той силе, что исходила от этого уже тяжелобольного человека. Он все брал на контроль, записывал и своевременно проверял. Я видела у него в доме много молодежи. Он любил людей любознательных, умных. Не терял связи и со старшим поколением, и со своими сверстниками. Забот и тревог хватало. Слышу, как он резко разговаривает по телефону с кем-то из директоров заводов, прошу: „Поспокойнее, Игорь Васильевич, вам нельзя так разговаривать“. — „Что же мне остается делать? — задает вопрос. — Они же срывают работу“, — и тут же моментально включает приемник, к счастью, попадает на классическую музыку, и это его успокаивает.

Игорь Васильевич был приветлив к медперсоналу. Всегда интересовался, как кто живет. Иногда с хитринкой в глазах задаст такой вопрос, что человек смутится, растеряется и не сразу сообразит, как ответить. Обидеться на него никто не мог… Он любил вкусную еду, гречневую кашу со шкварками (раз в неделю разрешали ему это любимое блюдо). Кушая, задавал каверзные вопросы врачу: например, сколько соли ему нужно съесть в сутки? На этот вопрос отвечать было легко, но на другие, те, ответы на которые не знала, обещала почитать. Видела по его лицу, что доволен, — врасплох меня застал!

Однажды нас, врачей и профессоров, Игорь Васильевич „обманул“. Большой консилиум запретил ему временно заниматься умственной деятельностью. Что же он должен теперь делать, находясь в постели? — спросил Курчатов. „Слушать легкую музыку, немного читать художественную литературу“. Прошло немного времени, и у него в руках появилась биография Джавахарлала Неру. Много дней прошло, а у него все та же биография в руках. „Что вы так долго читаете эту книгу?“ — спрашиваю у него. Он сделал лукавые, насмешливые глаза, да и говорит: „Очень интересно написано, некоторые места перечитываю“. Прошу мне показать. Не дает. „Вы меня обманываете, Игорь Васильевич, я ведь все поняла!“ — „Простите, Александра Ивановна, я действительно обманываю, но ведь где-то я должен записать свои мысли, а у меня их очень много“. Беру [у него] книжку, а она — это только одна обложка, все остальное — чистые страницы и заполненные формулами, замечаниями и прочими записями. Об увиденном я никому не сказала, зачем? Человеку не уйти, не убежать от своих мыслей, от себя. К счастью, Игорь Васильевич поправился после второго инсульта и вскоре заговорил о новой работе, называя ее „Доуд-3“. Так называл, мечтая успеть завершить ее до третьего удара…

Однажды я пригласила на консультацию профессора Коновалова. Он сказал мне, что Игорь Васильевич проживет еще два-три года. Мне стало страшно, но профессор Коновалов оказался прав. На мои докторские предложения и советы Игорь Васильевич отвечал: „Хочу жить и умереть соколом, а не мокрой курицей!“ Так оно в действительности и получилось.

В административном здании он бывал уже неполный день, а иногда и совсем не заходил. Зато дома активнейшая деятельность продолжалась, но он общался с теми людьми, которые были ему нужны. Помню, как готовились материалы на Женевскую конференцию по разоружению. Приехав, я не узнала квартиры: внизу расселись машинистки, стенографистки. Ученые во главе с Игорем Васильевичем. Мне, как врачу, это не понравилось. Я заявила протест, доложила начальству. Но все осталось по-прежнему, причем варианты докладов менялись. Я уже не знаю, сколько их было… Работа была проделана колоссальная. Игорю Васильевичу пришлось нервничать, а мне — помогать ему лекарствами. А что значит помогать лекарствами, если причина остается?!

Игорь Васильевич любил семинары. Возвращался возбужденным, но всегда радостным, настроенным оптимистически. Часто ходил и ездил по объектам. Он был большой непоседа. Не знаю дня, когда он мог с утра до вечера просидеть в своем кабинете. Как-то приезжаю, вижу, весь он искрится весельем и радостью. Спрашиваю: что происходит? „Как, вы даже не знаете? Две собачки (Белка и Стрелка. — Р. К.) полетели в космос!“ — „Вернутся ли они обратно?“ — спрашиваю. А он мне: „Так это же дорога человеку в космос, неужели вы этого не понимаете?!“ Я, видимо, была действительно профаном в этом деле.

Не помню случая, когда бы он меня плохо встретил или был недоволен. Если был очень занят, то осмотр откладывался, но он всегда помнил, что я его жду. Однажды я заболела (ангиной или гриппом) — он узнал об этом и по пути в министерство дал задание своему „секретарю“ Митьке (Дмитрию Семеновичу Переверзеву. — Р. К.) купить мне всяких фруктов и отвезти на квартиру. Я тогда ни в чем не нуждалась, но апельсины и яблоки приняла с большим удовольствием. Думаю, как это он при такой занятости и высоте положения вспомнил о своем простом скромном враче?! „Митька, передай, да и спроси Александру Ивановну, в чем она нуждается. Пусть скажет, не стесняется, как ее лечат“ — с такими словами передавал мне Дмитрий Семенович пакет.

Курчатов находил время заехать к друзьям на дом, в больницу, в санаторий. За близких очень переживал, особенно за брата Бориса Васильевича, у которого с детства было больное сердце. Он очень дружил с Дмитрием Васильевичем Ефремовым, многократным лауреатом премий (Ленинской и Государственных), часто ездил к Ефиму (Ефиму Павловичу Славскому — „атомному“ министру). В его доме я видела академиков А. Ф. Иоффе, М. В. Келдыша, С. П. Королева, Жолио-Кюри (они с Игорем Васильевичем были большие друзья). Помню, когда умер Жолио-Кюри, Игорь Васильевич сильно опечалился, тяжело переживал его смерть. Впервые сказал мне: „Я тоже недолговечен, стронций из организма не выводится“. Но потом настроился на деловой лад и потекла обычная жизнь…

Умер он неожиданно, в воскресенье 7 февраля 1960 г., в санатории „Барвиха“. В четверг консилиум рекомендовал ему двухнедельный отдых в санатории „Сосны“. Он охотно согласился и попросил меня довести его до „вертушки“ в кабинет главврача. Главный врач Мироненко И. С. вышел. Я тоже хотела выйти, но он удержал меня, дал мне прочитать рукопись своей статьи. Разговаривал он, наверное, 10 минут. Я внимательно читала, не обращая внимания, с кем и о чем он говорил. Потом он сказал, что завтра они с Митькой (Д. С. Переверзевым) идут в Консерваторию слушать музыку, жаль, что Марина Дмитриевна не здорова. Попросил меня навестить ее. То были его последние слова, услышанные мною с глазу на глаз. Чувствовал он себя хорошо, ни на что не жаловался, был только утомлен. Установленного режима ему все же не удавалось выполнять, после длительного перерыва он стал покуривать, о чем я узнала уже после его смерти.

В субботу Марина Дмитриевна, разыскав меня по телефону, сказала: „Игорь Васильевич взволнован, возбужден. Вам бы надо повидать его“. По всем доступным мне телефонам нахожу его, предлагаю свои услуги. „Очень занят, увидимся только в понедельник“, — отговорился он и пропел мне в телефонную трубку романс Глинки: „Слышите, как мне хорошо!“ 7 февраля, в воскресенье, он был на даче в Успенском. В полдень, в 12 часов, у него должно было состояться совещание (с В. С. Емельяновым и Д. В. Ефремовым. — Р. К.), а утром он поехал в „Барвиху“ к Харитону. Там они беседовали, сидя на скамейке, видимо, обсуждали свои дела. Игорь Васильевич внезапно побледнел, запрокинул голову. Окончилась жизнь, даже без вскрика, без звука…» [822]

Продолжение рассказал М. Неменова:

«В воскресенье, 7 февраля, около часу дня пришел взволнованный Щепкин: „Звонил Арцимович — умер Игорь Васильевич!“ — „Не может быть“, — бессознательно ответил я. Нельзя поверить. К несчастью, это правда. Звоню на дачу Игоря Васильевича. К телефону подходит Василий Семенович Емельянов. Спрашиваю его (не здороваясь), дома ли Марина Дмитриевна. Да, она дома. Судя по ответам Емельянова, они еще ничего не знают. Спустя несколько дней Василий Семенович мне сказал, что мой звонок его насторожил. Почувствовал что-то недоброе, узнав меня по телефону. „Вы не поздоровались — это на вас не похоже“, — сказал Емельянов. Идем со Щепкиным в гараж. Сажусь за руль. Все происходит как будто не наяву. Арцимович сказал Щепкину, что это случилось в Барвихе. Едем в Барвиху. Еще при въезде в санаторий встречаем Дмитрия Семеновича Переверзева. Игоря Васильевича уже увезли. Забираем Марину Дмитриевну. Отвозим ее в коттедж. Оставляем с родственниками. Идем со Щепкиным в главное здание института, где уже собралось все руководство.

Подробности о смерти Игоря Васильевича мы узнали в тот же день. Последующие дни прошли как в тумане. Выступал на траурном митинге от сотрудников института. Что говорил, не помню. Дом Союзов. Траурная музыка. К Марине Дмитриевне подходят члены правительства. О чем-то говорят.

Путь в крематорий. Едем в машине, где стоит гроб. Как возвращались, не помню. На следующий день — похороны. Панихида в Доме Союзов. Процессия движется к Мавзолею Ленина. Мы со Щепкиным несем портрет Игоря Васильевича.