Чтение онлайн

Надо сказать, что первый секретарь Украины был крупным, но довольно пластичным мужчиной. Без дальнейшего миндальничаянья или размышлений он смело просунул одну ногу в машину, закрепил позицию для своей ступни в тесном пространстве пола и, помогая себе обеими руками, продвинул свой габаритный корпус между стиснутым телом президента и стенкой автомобиля. В отличие от своих почти лежавших соседей по салопу, позиции которых он не мог подражать из-за практического отсутствия места для ног, ему пришлось собраться в компактную сидячую позу, предоставлявшую ему, несмотря на все остальные неудобства, одно неоспоримое преимущество — он сидел совершенно прямо и поэтому мог отлично видеть дорогу и наслаждаться знакомым украинским пейзажем.

Теперь, когда первый секретарь Компартии Украины прочно, хотя и слишком стеснённо, устроился в автомобиле, он и президент Пакистана дружно отметили на глазах растущее сближение их позиций громким доброжелательным смехом, который можно было с учётом обстоятельств трактовать по смыслу русского выражения «в тесноте — не в обиде». К данному моменту лимузин Щербицкого был настолько плотно упакован тремя крупными телами, что на заднем сиденье не оставалось и свободной щели, в то время как откидное сиденье было надёжно забаррикадировано тремя парами недвижимых ног и ступней.

Я продолжал танцевать около двери в поисках какого-нибудь варианта моего собственного размещения в салоне, где всё пространство уже было безнадёжно использовано. Но без меня машина уйти не могла. Щербицкий какое-то короткое время смотрел на меня с сочувствием, но потом вдруг решительно сказал: «Я не вижу другого способа захватить вас с нами, кроме как у меня на коленях. Так что, если вы не особенно возражаете, залезайте ко мне, а я вас буду держать по дороге, чтобы вы не упали». «А вы уверены, что мы так с вами удержимся? Ведь нам придётся ехать где-то минут двадцать», — спросил я с сомнением. «Но работу-то нам надо делать. Не будем больше терять время. Залезайте», — завершил Щербицкий. Я так и сделал и через несколько секунд уже сидел в плотных объятиях первого секретаря Коммунистической партии Украины. Теперь, когда я тоже всё-таки оказался в машине и Щербицкий дал сигнал водителю трогаться, вся масса важных и не столь важных тел, загромоздивших заднюю часть салона официального украинского лимузина, от души разразилась громким и продолжительным смехом. Трудно себе представить, но даже в этом невообразимом месиве правительственных тел официальная работа возобновилась и продолжалась в течение всего пути до резиденции президента…

Накануне отъезда президента Яхья Хана в Пакистан наше правительство пригласило его вместе с сопровождающей делегацией на балетный спектакль в Большой театр. Услышав об этом приглашении, переданном ему премьер-министром А.Н. Косыгиным, который в тот день вёл с советской стороны заключительный раунд переговоров с главой государства Пакистана, Яхья Хан буквально просветлел в улыбке и выразил благодарность руководителю нашего правительственного кабинета за возможность побывать на спектакле лучшего балетного театра в мире. Прощаясь с президентом до встречи на балете вечером и заверив его, что он и члены его делегации получат огромное удовольствие от предстоящего представления, А.Н. Косыгин сообщил ему также, что вместе с ним в театре, где они смогут уточнить некоторые оставшиеся для согласования детали переговоров, будут председатель Верховного Совета ССССР Н.В. Подгорный и наш министр культуры Е. Фурцева.

Как было предусмотрено протоколом, делегация пакистанских гостей прибыла к подъезду Большого театра минут за десять до начала спектакля. Там у входа гостей встречал Н.В. Подгорный, который по своему официальному положению главы советского государства соответствовал президентскому рангу Яхья Хана и был его главным хозяином во время пребывания в Советском Союзе.

С Н.В. Подгорным мне приходилось работать неоднократно, в том числе во время его государственных визитов в Индию и Северный Вьетнам. Наблюдая его во время переговоров с президентами других стран, у меня складывалось впечатление, что он как-то тяготился существенной стороной обсуждаемых государственных вопросов и что они ему были неинтересны. Во время переговоров в СССР он с удовольствием передавал такую работу энергичному, деловому и прекрасно подготовленному Косыгину. В противоположность нашему президенту советский премьер, казалось, получал от ведения переговоров удовольствие, демонстрируя при этом хорошее знание обсуждаемой проблематики и редко обращаясь к помощи присутствующих экспертов. Его стремление узнать что-то новое и полезное для нашей экономики красноречиво и естественно проявлялось даже в относительно ординарных для него ситуациях.

Вспоминаю в этой связи, как однажды он вместе с А.И. Микояном коротко заехал на виллу на Ленинских горах, где остановился посещавший нашу страну президент Индии Гири. Их приезд был приурочен к предусмотренному в переговорах перерыву, который давал обеим сторонам возможность провести внутренние консультации перед достижением окончательной договорённости. После завершения консультаций их главные участники вышли в зелёный двор виллы, где они продолжали неофициальное общение.

Перед отъездом Косыгина и Микояна президент Индии, неоднократно упоминавший о решающем вкладе нашего премьер-министра в прекращение войны между его страной и Пакистаном в начале 1960-х годов, предложил им всем на память сфотографироваться. Поскольку профессионального фотографа в это время там не было, снимки вызвался сделать находившийся рядом с Гири его советник, у которого оказался с собой фотоаппарат. Сделав снимок, советник Гири попросил снимавшихся не расходиться для следующего снимка, пока готовился первый, и буквально через минуту показал им, что у него получилось. Увидев столь быстро полученную готовую фотографию, А.Н. Косыгин, который ранее, видимо, с подобными аппаратами не встречался, сразу же попросил фотографа ему его показать, задавая при этом массу вопросов. Удовлетворив своё любопытство в американской новинке и выразив восхищение этим достижением заграничной техники, наш премьер прямо там же попросил своего помощника записать необходимые данные об аппарате, чтобы потом обсудить с нашими специалистами вопрос о возможности налаживания производства подобных камер у нас в стране. Этот пример служит хорошей иллюстрацией делового характера нашего премьера тех лет. На упомянутых переговорах с президентом Пакистана А.Н. Косыгин тоже играл главную роль.

Встретив своего пакистанского гостя у центрального подъезда Большого театра, Подгорный предложил ему пройти в правительственную ложу театра, куда нужно было подниматься по красивой, но довольно нелёгкой для больных ног Яхья Хана лестнице. Стоически преодолев возникшее на его пути в бывшую царскую ложу препятствие и оказавшись наконец в этом роскошном и уютном помещении, он тяжело опустился в центральное кресло первого ряда ложи по правую руку от кресла принимающего хозяина. Для обеспечения удобства их общения моему замечательному коллеге и товарищу Юрию Клюкину и мне отводилось одно место непосредственно за ними во втором ряду, где мы должны были садиться для работы, переходя на него по очереди с кресла в одном из задних рядов. Несколько минут спустя вслед за президентами в ложу пришли Косыгин и Фурцева, которые, поприветствовав их, заняли соседние кресла первого ряда через проход от кресла главного гостя. Затем вошли все остальные приглашённые и разместились на местах второго и последующих рядов в соответствии с правилами протокола, после чего нам всем была роздана программа предстоящего спектакля на русском языке.

До поднятия занавеса оставались считаные минуты. Великолепие правительственной ложи продолжалось и усиливалось в торжественном убранстве тёмно-красного бархата, пышных светильников и позолоте роскошного интерьера огромного зрительного зала, многоэтажных ярусах и парящем над ними высоком плафоне. Вся эта почти сказочная атмосфера готовила собравшуюся аудиторию к встрече с таинствами сценического зрелища.

В этот момент вдруг раздались звуки большого оркестра, начавшего исполнять национальный гимн Пакистана. Все присутствующие, подавляющее большинство которых даже не поняли, что происходит; постепенно и недружно встали, обращая взгляды на правительственную ложу. При виде знакомых правительственных лиц рядом с неизвестным для них субъектом им стало ясно, что они будут смотреть спектакль вместе с нашими вождями и важным зарубежным гостем. Затем был сыгран гимн Советского Союза, за которым последовал взрыв аплодисментов, обращенный к правительственной ложе.

В ходе короткой паузы между замиранием аплодисментов и началом увертюры Яхья Хан, как бы спохватившись, повернулся к в основном негостеприимно молчавшему Подгорному и через меня спросил у него название начинавшегося балета. Для Николая Викторовича этот вопрос оказался полной неожиданностью, так как до приезда в театр он на этот счёт, по всей вероятности, не осведомился, а во вручённую ему программу ещё не посмотрел. Поэтому, услышав вопрос президента, он тут же спросил об этом у меня, и когда я сообщил ему название балета, он повернулся к Яхья Хану и уверенным голосом коротко произнёс «Асель», сильно смягчив при этом звук «с» добавив мне через плечо: «Вот так и переведите». Поскольку буквальное воспроизведение русского названия этого балета на английском языке могло показаться несколько грубоватым, я решил обойти возникшее неудобство передачей названия повести Чингиза Айтматова, которая лета в основу сюжета балета — «Тополек мой в красной косынке». Услышав короткий ответ председателя Верховного Совета СССР в моём несколько удлинённом переводе, Яхья Хан одобрительно крякнул и устремил взгляд на уже поднимавшийся тяжёлый тёмно-красный бархат занавеса.

Открывшаяся перед зрителями сцена изображала небольшой горный аул с несколькими маленькими домиками, кусочком сада с цветами и горными вершинами, видневшимися на заднем плане в освещении начинавшегося рассвета. Через 1–2 минуты, пока поднималось солнце под аккомпанемент оркестра, сцена осветилась более ярко, и её быстро заполнила группа танцовщиц, которые выбегали на неё одновременно по одной с каждой стороны в чёрных спортивных теннисках и такого же цвета коротких юбочках. Собравшись перед зрителями с печальными лицами, они продолжали легко носиться по сцене, широко «размахивая во все стороны длинными чёрными воздушными платками, постепенно меняя направление извивающихся линий своего коллективного перемещения. Затем, продолжая энергичные взмахи руками с платками, они перестроились в новый рисунок взаимодействия нескольких образованных ими танцующих линий, когда эти линии, двигаясь по всей ширине сцены, стали как бы пронизывать друг друга через каждую следующую танцовщицу в каждой из них. Подобное пересечение 3–4 потоков танцовщиц по замыслу должно было бы выглядеть довольно эффектно, но для воплощения такой идеи требовалось много внимания и дисциплины, которые достигаются хорошей подготовкой.

Незнакомый, видимо, ни с повестью Айтматова, ни тем более с содержанием балета, хотя оно было изложено в программе, Подгорный повернулся ко мне вполоборота и полушёпотом спросил: «А что изображают эти бабы в чёрном? Бегают, бегают туда- сюда! Когда же это кончится?» Я ответил, что в этой картоне выражается печаль жительниц аула по жертвам войны и тревога за судьбу тех, кто находится на фронте. Подгорный выслушал моё объяснение без всяких комментариев и, как-то недовольно вздохнув, посмотрел в сторону Косыгина и Фурцевой, которые, поглядывая на сцену, одновременно о чём-то тихо разговаривали.