Чтение онлайн

В тот вечер тётя Фая оставила Дашу ночевать. Была она ласковей, чем обычно:

— Погости у нас, а то опять, может, скоро разъедемся, долго не увидимся.

Даша проснулась рано. Дядя Сеня жужжал в ванной электрической бритвой:

— Сейчас побреемся, почистим зубы…

У дяди Сени была воскресная радиогазета. Накануне он репетировал её дома, и всем очень понравилось. А уж когда сатирическую страничку дядя Сеня читал, Даша покатывалась со смеху.

— Сейчас причешемся…

— Да тише ты! — цыкнула на него тётя Фая. — Всему миру готов объявить, что делает, пусть девочки поспят.

— А погода… какая там погода?

— Мороз ударил, замёрзло всё.

Вот это да! Вскочив с постели, Даша босиком подбежала к окну. Крыши, деревья — всё было в инее, и лужи застыли.

— Ни мороз нам не страшен, ни жара… — мурлыкал дядя Сеня в прихожей. Наконец он ушёл.

Аля сладко потянулась и открыла глаза:

— Ох, как хорошо дома! Надоел этот вагончик. Мама, включи, пожалуйста, радио, сейчас папина передача!

Закончилась утренняя гимнастика, и приятный баритон дяди Сени объявил:

— Говорит радиоузел совхоза «Тополиный». Внимание! Наша радиогазета переносится на следующее воскресенье.

— Почему? — ахнули девочки.

А дядя Сеня продолжал:

— У микрофона всеми уважаемый ветеран труда, первоцелинник Иван Филимонович…

— Товарищи! — Иван Филимонович задохнулся. — Хлеб надо спасать. Валки-то льдом взялись. Пока оттают, пока высохнут… А вдруг снег — все труды насмарку. Я к вам от имени всех коммунистов… Кто трудоспособный, старше четырнадцати, выходите в поле с вилами валки шевелить, а то не взять их сразу комбайном-то…

«Старше четырнадцати», — разочаровалась Даша. Значит, не возьмут её в поле.

А по радио уже объявляли, на какое поле кто направляется. Упомянули и школу.

Аля стала торопливо одеваться.

— Это ещё куда?

— Мама, ты же слышала. Все трудоспособные старше четырнадцати. А ты не пойдёшь?

— Я болею. И тебя не пущу. Ангину подхватить? Нам и жить-то здесь всего ничего осталось. Сходи-ка лучше в магазин, хлеба купи и молока.

Аля молча оделась, взяла бидон и хозяйственную сумку.

— Пошли, Даша, со мной.

— Так ты раздумала в поле?

— Тсс…

— Почему старьё надеваешь? — подозрительно спросила тётя Фая. — На люди идёшь.

— А, ничего… — Аля поспешно сбежала по лестнице.

Там, у крыльца, оказывается, уже стоял Лёшин мотоцикл. В окно его Аля увидела, что ли. К коляске была привязана пара вил.

— Даша, держи бидон, держи сумку, держи деньги. Одна сходишь в магазин…

— Куда? Не пущу! — тётя Фая топала по лестнице, как разъярённая слониха. — Обманывать? Мать родную? — Казалось, она сейчас разнесёт мотоцикл вместе с Лёшей. — Оставьте, наконец, в покое мою дочь! Что вы её терзаете?

Аля побледнела:

— Мама! Если ты… Хоть одно ещё слово — я уеду и домой не вернусь!

— Так… За все заботы… Отблагодарила… — Тётя Фая всхлипнула и махнула рукой: — Езжай куда хочешь…

— Поедем, Лёша, — голос у Али сорвался. Лица на ней не было, губы дрожали, слёзы вот-вот готовы были брызнуть из глаз.

Мотоцикл с треском сорвался с места.

Даша принесла хлеб и молоко, потопталась возле тёти Фаи — та лежала с грелкой, уткнувшись в подушку.

— Я, наверно, домой пойду…

— Ступай, — тётя Фая даже не подняла головы.

В поле, неподалёку от дороги, Даша разглядела среди работающих своего отца. Папа сноровисто поддевал вилами валок. Льдинки осыпались звеня и тут же таяли на солнце. Даша взяла вилы:

— Дай-ка я попробую. У-у-у… Тяжело…

— Беги домой быстрей, — сказал отец. — Там мать на четыре части разрывается.

Листья после мороза на другое утро словно кто ножницами стриг. В лесополосе, под клёнами, Даша набрала багряный букет. В полях комбайны скашивали остатки хлебов, на взгорках уже обмолачивали подсыхающие валки.

— Ага… Листочки… Кленовые… А твоя сестрица… — голос у Гали был приторно-сладенький.

— Что моя сестрица? Вчера спозаранку в поле уехала, валки шевелить.

— То-то, спозаранку… Надсадилась твоя Алечка…

— Заболела? — испугалась Даша.

— Ещё как заболела-то. Днём не спится, ночью не естся… Вон, по коридору прогуливается. А вчера поработала чуток и за сердце схватилась: «Ой, не могу, ой, помираю…» Пришлось Лёше её с поля увозить. А Клава с девочками их валки заканчивали, на середине брошенные.

После уроков Аля пришла на подстанцию — осунувшаяся, бледная до синевы.

— Может, в последний раз я к вам, — сказала она Даше.

— Ты же у нас хотела остаться.

— Маму жалко. Я вчера накричала на неё, а потом… Так мне плохо было. Сегодня опять эта Клава…

Затрещал мотоцикл — подъехал Лёша.

— Даша! Иди помоги мне, — позвала мама. — Сейчас обедать будем.

Даша, достала солёных огурцов из подполья, нарезала хлеба и побежала звать к столу Алю и Лёшу.

— Спасибо, я обедал, — буркнул Лёша.

— Сейчас, — кивнула Аля и продолжала: — Она же мне мать. Пойми, Лёшенька…

— Ну что ж… — Лёша вскочил в седло, а глаза у него были такие незрячие, что Даша испугалась: ещё разобьётся где-нибудь.

— Лёша! Погоди! — крикнула вслед Аля. — Лёша! Я ещё не всё сказала!

Но Лёша её не услышал.

После обеда Аля вышла во двор:

— Потанцуем, Курлышка, на прощанье!

Курлышка танцевать не хотел, и Аля стала кружиться одна. Кружилась-кружилась, потом села на качели, качнулась раз-другой и заплакала…

Включили радио, и в комнате зазвучал приятный баритон дяди Сени:

— Открываем сатирическую страничку: «Люди — жать, а они с поля бежать».

— Вот именно, — усмехнулся папа и выдернул вилку из розетки. — Вчера директор совхоза меня остановил. «Твой свояк, говорит, заявление подал. „По состоянию здоровья жены“. Ты бы уговорил его всё-таки остаться». — «Свояк-то, говорю, мой, да ум у него свой».

— Похоже, нигде они себе места не нагреют, — вздохнула мама.