Чтение онлайн

Вот и сейчас ничего у него не выходило. «Сегодня утром ко мне обратилась, — выводила рука, — гражданка Ковригина Е. П., проживающая по адресу ул. Апрельская, 83, с вопросом о незаконном хранении ее соседями из дома № 85 золота в ее миксере…» Тут Аборенков останавливался и надолго задумывался. Старики, безусловно, хранили — это так, но ведь не в миксере Марсельезы, a у него выходило, что хранили в этом самом миксере. Аборенков рвал лист, бросал его в корзину и принимался за отчет заново, решая начать все с того дня, когда посетил дом стариков. «25 июня, придя в дом № 85 по ул. Апрельской, — драл тугой шарик бумагу, оставляя за собой белесо-фиолетовые буквы, — я обнаружил его хозяйку, гражданку Кошелкину М. Т., сидящей в подполе…» На этом месте Аборенков опять останавливался, потому что чувствовал, что избранная новая дорога прямиком ведет его в тупик. Что из того, что старуха сидела в подполе, а посадил ее туда собственный же старик, какое отношение имело это все к миксеру с золотой крупицей в нем?

Появление Марсельезы в его служебном кабинете было подобно прилету тяжелого артиллерийского снаряда.

Дверь распахнулась, отскочив от мощного удара до самой стены, и Марсельеза, гулко пробежав к столу, выхватила из рук у Аборенкова шариковую его ручку.

— Сочиняешь? — с яростью спросила она.

Во избежание нежелательных неожиданностей Аборенков ловко сдернул со стола лист с очередным началом отчета и сунул во внутренний ящик.

— Сочиняют, Дуся, писатели, — сказал он, — а наш брат участковый пишет отчеты об имевших место событиях.

В общем-то, несмотря на муки писания и даже на тот не до конца выветрившийся из него ужас, что пережил в кабинете начальника горуправления, когда казалось, еще миг — и конец, у Аборенкова было весьма недурное, а пожалуй, и прекрасное настроение. Что ни говори, а участвовал сегодня в «золотой» операции, и мало что участвовал, но еще и сыграл первую скрипку! Кто из знакомых участковых мог похвастать чем-либо подобным?!

— Ты отчеты пишешь, — заревела на него Марсельеза, — а я сегодня на работе не была! Куда делся-то? Как привезли меня — я до сего времени на стуле там просидела! Кто мне справку давать будет? Давай мне справку, где я сидела!

— А откуда ж я знаю, где ты сидела? — наслаждаясь нежданным-негаданным отдыхом от отчета, спросил Аборенков. — А может ты, извини меня, — подмигнул он ей, — не сидела, а лежала где-нибудь, а?

— Лежала? Я?! — вскричала Евдокия Порфирьевна, и, переломив ручку Аборенкова, она хватила ее половинки об пол. — Начальник твой, сволочь, на мне повышение получил, ты не получил — так получишь, а мне даже справку нельзя?

— Погоди, погоди, — Аборенков, не успев вскипеть из-за сломанной ручки, тут же о ней и забыл. — Кто это повышение получил, какой мой начальник?

— Какой! К кому водил меня! Кто справку мне на цельный день обещал! Идет, три звезды на погоне вместо одной — вы кто такая, гражданочка, какая-такая вам справка?!

Окаймленное розовым валиком жира лицо полковника Собакина, призывающего к ответу их с Пухляковым, предстало перед Аборенковым, и он понял, кого спутала Марсельеза с его непосредственным начальником.

— Дуся! Дуся ты моя, Дуся! — аж застонал от рвавшегося из него смеха Аборенков. — Ox, Дуся, как же с тобой нехорошо… Будет тебе справка, Дуся, что ты волнуешься! — Он реквизировал у Евдокии Порфирьевны, в обмен на свою сломанную, ее ручку, достал из стола, из нужного ящика нужный бланк и написал: «Справка. Дана настоящая…» Он живо написал справку, такие справки писались по установленному образцу, и никакой заминки в этом деле быть у него не могло. — Вот, Дуся, — дописав и пряча ее ручку к себе в карман, протянул он ей аккуратный листок. — Завтра в отделении — печать, и дело кончено.

— Мне еще и печать бегать ставить?

— А ты бы хотела и обществу пользу принести, и энергии не затратить? У меня, Дуся, печати нет. А без печати — какая же справка? Сходи в отделение, чего ты! Прямо к нему, который тебе обещал, и зайди. Погляди на него, какое он повышение получил!

Евдокия Порфирьевна, хоть и жалко ей было реквизированную ручку, хоть и досадно, что придется еще тащиться, ставить эту печать, начала отмякать душой, гнев ее стал остывать, и, задавленный было хлопотами о справке, интерес к заваренной ею нынче утром каше снова всплыл в ней наверх.

— Так а что там… У Трофимычей-то? Дознались до чего? — спросила она.

— О, Дуся моя, Дуся! — поиграл голосом Аборенков. — До чего дознались, то секрет. Простым гражданам знать не положено.

Евдокия Порфирьевна проглотила его издевку. Когда ей было нужно, она могла проглотить и не такое.

— Так нашли у них золото? — попробовала она проявить законное любопытство уже и прямо в лоб. — Что они с ним в миксере-то делали?

— Секрет, Дуся. Сказал же я тебе. Не могу разглашать тайны. Не имею права!

Веселился Аборенков, забавлялся с Марсельезой, будто кошка с мышкой.

— А я тебя прошу — выдавай тайну? — упорствовала однако же Евдокия Порфирьевна. — Мне от тебя никаких подробностей не требуется. Ты только: «да» или «нет».

И сорвался Аборенков, оступился, зашел в своей кошачьей забаве дальше, чем следовало.

— Не нужно тебе подробностей? — совсем развеселился он. — «Да» или «нет»? А чего ж без подробностей? Можно и с подробностями! — И расхохотался, неудержимо, до перехвата дыхания. — У них золотые яйца там. Видимо-невидимо! Курочка ряба им золотые яйца несет. Пук — и золотое яичко!

Он-то думал, что приразжал когти — и цап мышку обратно, он-то полагал, что ничего ровным счетом не выболтал, потому как кто же в своем уме может всерьез поверить в золотые яйца, он-то считал, что лишь позабавился — и все, ничего больше, но лицо у его бывшей пассии вдруг так и пыхнуло свекольной краснотой, потом вмиг побледнело и приобрело несвойственное для нее выражение словно бы вдохновения.

— Ладно, пойду тогда, — хрипло почему-то сказала она, повернулась и пошла из его кабинета вон. И притворила дверь за собой тихо и аккуратно, а если бы у Аборенкова был слух на слово, то, глядя со своего места ей вслед, он бы определил так: словно бы нежно притворила.

В эту ночь в двух соседствующих домах на Апрельской улице властвовала бессоница. Не спали потрясенные событиями минувшего дня Марья Трофимовна с Игнатом Трофимычем, теснясь на одной кровати в комнате, мешая друг другу и оттого беспрестанно ворочаясь, не смея при том из страха перед поселившимися у них двумя молодыми людьми перемолвиться ни единым словом. Не спали и молодые люди, обосновавшиеся на кухне, сидели один на табурете у входной двери, другой на лавке у окна, и в самом деле прислушивались чутко ко всем звукам, доносившимся из комнаты в распахнутую ими настежь дверь, прислушивались ко всем шорохам снаружи, пощупывали время от времени бугрившиеся под мышками твердые пистолетные наросты и двигали плечом, устраивая сбрую кобуры поудобнее. И если их бдение нельзя было назвать бессоницей, то постельная маета Евдокии Порфирьевны была самой что ни на есть настоящей бессоницей, такою же, как у Марьи Трофимовны с Игнатом Трофимычем, хотя и лежала она на кровати совершенно одна. Все вспоминался ей старик у ее крыльца — прячет что-то у себя за спиной, бормочет заикающейся скороговоркой: «Да это… ну… Рябая тут… у тебя тут…» — забывалась вроде, проваливалась в сон — ан нет, тут же и оказывалось, что снова не спит и опять видит, как прячет от нее старик что-то за спину: «Рябая тут… у тебя тут…»

Первые петухи пропели в ночной темени, вторые, в окне начало рассветлять, и Евдокия Порфирьевна, не в силах больше длить эту муку бессоницы, почти не соображая ничего, чувствуя лишь, как жарко горит в голове будто спекшийся в огненный ком бедный ее мозг, рывком поднялась с постели и, как была в ночной рубахе, вышла на крыльцо и спустилась на землю. Верный тихо лежал у себя в конуре и даже не звякнул цепью. Крадучись, словно была уже не на своей территории, Евдокия Порфирьевна пошла в дальний конец участка к прорехе в заборе. Протиснулась в нее и, все так же крадучись и пригибаясь, двинулась к курятнику. И выгляни сейчас, в эту минуту кто из Трофимычей в окно, засекли бы ее, как она ни пригибайся, всполошились и не дали бы ей сотворить задуманное. Но, хоть и не спали они, хоть и измучились бессонным лежанием до того же огненного кома в голове, что и Марсельеза, не смели они, боясь своих бдящих постояльцев, даже и просто сесть, посидеть на кровати, спустив ноги на пол. А постояльцы их бдели на определенных им начальством позициях — держали под прицелом уличное окно, и Евдокия Порфирьевна осталась незамеченной, несмотря на то, что ночная темь уже рассеивалась и начинала заниматься заря.