Куросиво
Шрифт:
Ничего не понимая, графиня несколько раз перечитала письмо. Ио, развернув газету и увидев среди разных сообщений отчеркнутую красным заметку, она изменилась в лице. Это не был официоз, подобострастно избегающий упоминать имя графа Фудзисава, или газета оппозиции, связанная с графом Китагава; перед ней лежал маленький бульварный листок, из разряда тех, которые, в обход строгих законов цензуры, охотно помещают заметки, разоблачающие темные стороны жизни высшего общества. Под заголовком «Порочный граф» здесь бесцеремонно и бесстыдно описывалась вся подноготная семейной жизни Китагава. Вся история брака графини была преподнесена в мельчайших, до ужаса подробных деталях.
Графине показалось, будто тело ее охватило огнем, потом ледяным холодом. Не приходилось сомневаться в источнике этой информации. Стиль виконта Умэдзу, так долго не подававшего о себе вестей, до отвращения ясно чувствовался в этой заметке.
Спрятав письмо и газету на груди под кимоно, графиня резким движением поднялась, позвала слугу, объявила, что она отправляется, – если мост разрушен, пусть до Нумадзу ее доставят на лодке, – и распорядилась послать телеграмму – одну в адрес графа Китагава, другую на имя Митико, в дом Сасакура. «Завтра выезжаю» – гласил текст телеграммы.
– Значит, госпожа все-таки решила ехать?
– Да, хотя бы завтра вместо дождя с неба сыпались копья… Завтра я еду.
– А в давешнем письме, осмелюсь спросить, что-нибудь на этот счет говорится…
– Муж пишет, чтобы я возвращалась.
Все еще сомневаясь, слуга поднял голову и взглянул на графиню.
Графиня улыбалась.
Окончательно сбитый с толку старик отвесил низкий поклон и вышел.
5
После полудня дождь прекратился, непогода утихла, и графиня, единственная забота которой состояла в том, чтобы поскорее прожить этот день и скоротать ночь, вышла на берег моря.
Буря пронеслась, но небо было все еще затянуто тяжелыми тучами, и море ревело по-прежнему. Поодаль, на берегу, у деревни Гангодо, суетились и шумели люди. Но здесь, близ устья реки, не было ни души. На берегу виднелись выброшенные морем и наполовину занесенные песком доски, обломки деревьев, сосновые ветки. Машинально подвигаясь вперед, графиня подошла к тему месту, где обрыв горы Усибусэяма вдавался в море.
Направо раскинулась сосновая роща Сэмбоммацубара, та самая, о которой поется в детской песенке, налево виднелся мыс Осэдзаки на полуострове Идзу; вся остальная часть побережья – и вблизи и вдали – исчезла, подернутая туманной пеленой. Внизу, у самых ног, билось бескрайнее море, волны ударялись о скалы, разлетаясь брызгами белой пены. Прямо напротив из моря выступал большой утес. Волны непрерывно перекатывались через его вершину. Графине вспомнился ее сон, и она всмотрелась в этот утес. Там никого не было – сидели только две-три белые чайки. Графиня смотрела на них долго, словно в забытьи.
Внезапно, как будто опомнившись, она достала из-за пазухи газету и письмо графа, машинально развернула и, не читая, стала рвать на мелкие кусочки, комкать и бросать разорванные клочки в воду. Волны, набегая на берег, уносили с собой обрывки бумаги. Графиня следила за ними с какой-то тайной радостью. Иногда какой-нибудь клочок застревал между камнями, уцелев от набега волн, и тогда графиня нагибалась и сталкивала его в воду.
– Осторожней, госпожа! – окликнул вдруг ее чей-то голос. Перед ней стоял старый рыбак, подпоясанный веревкой.
– Здравствуйте, здравствуйте, госпожа! – приветствовал он графиню. – Знатная буря выдалась! Что? Спасибо, спасибо… Да мне горя мало, я у моря семьдесят лет прожил, вчерашний ураган я уже за несколько дней чуял, садки все убрал заранее, так что убытку почитай что и нет… Крыша только пострадала, да и то самую малость…
– Ты и сегодня носил продавать рыбу?
– Нет, сегодня не носил… А рыбы много… Вся укрыта в садке. Есть и черные «тай» и красные… У меня какая хочешь рыба найдется, только тухлятины не бывает… Прикажете принести, госпожа?
– Принеси… Сегодня мы в последний раз покупаем у тебя рыбу, дедушка.
– Что так? – удивился старик.
– Завтра я уезжаю в Токио. Спасибо тебе, дедушка, что не забывал, носил рыбу.
– Вот что! Завтра уезжаете?.. Вот они какие дела! А я и не слыхал ничего, и разговора-то вроде не было… Значит, уезжаете, вот оно что…
– Будь здоров, дедушка.
– Спасибо на добром слове. Завтра, значит, уезжаете… А я и не знал!..
– Вот ты, дедушка, как-то раз говорил, что тебе уже семьдесят восемь лет… Что же, родных у тебя никого нет? Да, один я, один на свете, беззаботная головушка… Один я, один… Был сын, да пошел в море за рыбой, вот точь-в-точь в такую же бурю, как давеча, лодка перевернулась, он и утонул. Тому уж лет тридцать, давно это было…
Графиня внимательно смотрела на крепкого старика. Семьдесят с лишним лет ненастья и ураганов пронеслось над его головой.
– Скажи, для чего же ты с утра до вечера трудишься так усердно?
– Для чего?.. Это верно, сакэ я не пью, разве что самую малость, в карты играть не люблю, богу молиться тоже большой охоты нет, да и деньги копить не собираюсь… Люблю я работу, вот в чем загвоздка. Уж суди как хочешь – умно ли оно устроено, глупо ли, а пока живешь на свете, значит, делать нечего – надо жить. Вот я и живу – работаю себе и живу…
– И ради этого стоит жить?
– Стоит ли, нет ли, а так уж устроен свет. Рыба плавает, человек трудится – так уж заведено. Как хочешь считай – плохо ли мир устроен, хорошо ли, а уж такой он есть. Вот я и тружусь, пока жив, а ворчать да обижаться – много ли толку? А помру, тут уж не моя воля – куда хотите, туда меня и отправляйте – хоть в рай, хоть в ад – все едино…
Графиня вздохнула.
– Возьми самого какого ни на есть хорошего человека, а и тот не проживет жизнь без мученья… Главное – терпение нужно в жизни, терпение… В этом вся штука… Эге-ге-ге! Сейчас иду! – крикнул старик в ответ на голос, издали окликавший его. – Ну, так я рыбу-то занесу… А вы отошли бы подальше, а то уже время приливу… Завтра, значит, уезжаете? Вот оно что… – старик поклонился и пошел прочь, продолжая что-то бормотать себе под нос. Его старая, кряжистая фигура некоторое время то появлялась, то исчезала; между камнями, но вскоре скрылась за выступавшей в море скалой.
6
Графиня еще долго стояла на скалистом берегу.
Гроза миновала, но низко нависшие тучи все неслись по вечернему небу; сквозь толщу их не пробивался ни единый луч солнца. Растревоженное ураганом море помутилось, казалось, во всю свою бездонную глубину и грозно ревело. Не видно было ни птицы, ни паруса.
Погруженная в свои мысли, графиня глянула вдаль. Всюду, куда хватал глаз, свинцово-серое небо тяжело нависло над мутным, потемневшим морем, кругом было мрачно, темно, все дышало безысходностью.
Боль, тоска, безнадежность точно железной рукой сдавили сердце графини.
Неверными шагами она подошла к краю утеса. Брызги бьющего о камни прилива взлетали так высоко, что падали на ее лицо. Графиня затрепетала от страха. Прошептав имя Будды, она, точно убегая от чего-то, спустилась со скалы. Ее охватило вдруг чувство мучительного одиночества, нестерпимо захотелось быть поближе к людям. Она вернулась на виллу. Горничная О-Кин, сняв шнурки, которыми были подвязаны рукава ее кимоно, помогла графине раздеться.