Чтение онлайн

Уходит в степь размытая осенними дождями дорога на Харьков. Вот и Харьков. Заиковка. Немощеная Киевская улица с тополями и акациями. Белый домик с зелеными ставнями и такой же крышей. Стоит распахнуть калитку — увидишь дворик в цветочных клумбах, зашумит старый, знакомый до каждой веточки, сад. Нахлынут воспоминания, повеет детством, юностью…

Дмитрий взбегает по деревянным ступенькам, и, как только он входит на веранду, навстречу ему уже спешит бабушка Марфа, всплескивая руками:

— Приехал! Жив!.. Невредим!.. — и концом платка вытирает слезы. В комнате она не знает, где и посадить Дмитрия. То стул придвинет, то плюшевое кресло. — Позволь мне, внучек, за тобой поухаживать. Ты у меня круглым сиротой рос. Дай я хоть насмотрюсь на тебя. Время сейчас такое… — И она смахивает вновь набежавшие слезы.

Комната, как всегда, аккуратно побелена. На стенах все те же дорогие, пожелтевшие от времени фотографии: по глубокому снегу к станции идут комсомольские ударные бригады, и впереди Дмитрий со знаменем в руках. Тракторный завод! Сколько силы отдано твоим корпусам!.. Тракторный! Это первое испытание в жизни. Нетопленый барак. Кружка кипятку на ужин. А чуть свет — срочная разгрузка эшелонов на станции Лосево. Москва прислала машины. Архангельск — лес, Ленинград и Горький — станки… Люди, создавшие Днепрогэс, ХТЗ и Магнитку, не могли уйти за Волгу и отдать врагу Сталинград!

Под ходиками — единственная карточка отца. Отец в солдатской форме, с двумя георгиевскими крестами на груди. По словам бабушки, этот снимок он прислал в 1916 году с германского фронта за две недели до того, как был убит.

Рядом со снимком отца висят и другие семейные реликвии. На красной подушечке боевой орден деда, участника гражданской войны. Вот и сам дед — литейный мастер Карп Иванович Солонько, стоит у бронепоезда в кожанке, подпоясанный пулеметной лентой. На орудийной башне можно прочесть надпись: «Смерть Мамонтову!».

Разве думал тогда Дмитрий, глядя на старую фотографию, что и он станет защитником города на Волге, о котором так много рассказывал дед?

Дверь с шумом отодвигается, и, стоя у порога, сияющий Бобрышев кричит:

— Вставай, Дмитрий, потрясающая новость!

— Опять новость?

Дмитрий слышит гул голосов. По коридору с каким-то листком в руке пробегает Грачев. А за ним спешат сотрудники редакции.

— В последний час!

— Брось, не томи!

Но Грачев еще внушительней и звонче, стараясь подражать Левитану, повторяет:

— В последний час! — Он заглянул в листок и, не переводя дыхания, выпалил: — Шестнадцатого февраля наши войска после решительного штурма, перешедшего потом в ожесточенный бой, освободили город Харьков.

— Харьков наш! — восклицает Дмитрий и от радости обнимает Бобрышева. — Вот это мировая новость!

— У тебя там бабушка? — напомнил Бобрышев.

Дмитрий стал серьезен.

— Да, бабушка… — задумчиво повторил он. — Жива ли она? Сейчас же напишу ей.

— Пиши… Я уверен — жива…

Солонько садится за письмо. Бобрышев, прислонясь к двери и раскуривая трубку, говорит:

— Освобождается Украина!

Вера Жданова подбрасывает в огонь березовые поленья. В железной печке потрескивает сухая кора. Теплушка озарена красноватым светом.

— Как ни топи дровами, все-таки прохладно. Уголька бы достать, — разглаживая утюгом платье, ежится Наташа Руденко и вдруг испуганно восклицает: — Ой, сожгла воротник! Чуть-чуть притронулась утюгом, а он… Как же быть?.. А меня полковник так просил выступить. Выступать в гимнастерке?

— До вечера еще далеко, все поправимо.

— Где взять кружево?

— Кажется, у меня есть, — Вера принялась перетряхивать свой чемодан и вскоре нашла кружево. — Смотри, тебе повезло!

— Но я совершенно отвыкла гладить тонкие вещи, боюсь, снова испорчу.

— Это я виновата, не предупредила тебя, что утюг очень горячий. Когда поезд стоял, здесь была целая компания: Грачев, Гайдуков, Седлецкий… Попросили разгладить гимнастерки.

— А Седлецкий, как всегда, улыбался и приговаривал: «Спасибо, золото», «спасибо, солнышко», — усмехнулась Наташа. — Знаешь, не терплю я его. Мне кажется, он говорит одно, а думает другое…

— Я мало знаю Седлецкого. Но мне кажется, ты к нему придираешься… Он все-таки поэт!

— Одно слово — поэт, поэт… Ты довоенные его стихи читала?

— Кое-что читала.

— И запомнила?

Вера задумалась.

— Вот видишь, — продолжала Наташа, — ты не можешь вспомнить ни одной строчки.

Паровоз дал три гудка и остановился.

— Сигнал на обед, — заметила Вера.

Подруги отодвинули дверь и выглянули из теплушки. К вагону, приспособленному под столовую, уже спешили сотрудники редакции, играя в снежки и перебрасываясь шутками. Грачев с Гайдуковым, заметив девушек, остановились. Александр, поклонившись Наташе, сказал:

— Мы с нетерпением ждем вечера.

— Прыгайте, Вера, я подхвачу вас, — крикнул Гайдуков, протягивая вперед руки.

Но Вера не двигалась с места. Она искала взглядом Солонько: «Где же он? Что с ним? Почему его не видно?»

— Вера, ну какая же ты медлительная, — стряхивая с юбки снег, говорила внизу Наташа.

— Прыгайте, — настаивал Гайдуков.

— Я не хочу обедать, буду только ужинать, — сказала Вера, скрываясь в теплушке.

Задвинув дверь, она берет топор, колет полено на тонкие лучинки, потом старательно дует на угли. Летят искры. В печке вспыхивает яркий огонь. Вера слышит чьи-то быстрые шаги. Кто-то спешит к теплушке. «Не Наташа ли? Вот уже трогается поезд. Как бы еще не отстала!»

— Откройте, пожалуйста!

Вера отодвигает дверь, и капитан Седлецкий, едва не сорвавшись под откос, с трудом вскакивает в теплушку.

— Я принес вам сборник своих стихотворений…

— За подарок спасибо, — сказала Вера, раскрывая книгу.

— Не читайте при мне моих стихотворений. — Приблизившись к ней, он закрыл книгу. — Я себя неловко чувствую. И прошу вас, не давайте читать Наташе. Она славная девушка, но к моим стихам относится предвзято, многого по молодости лет не понимает. Знаете, Вера, я тот, кто никогда не выбирал «путь протоптанней и легче».

— Вы любите Маяковского?

— Я видел его, разговаривал с ним…

— Вы счастливый! Завидую вам. И еще одному человеку в нашей редакции.