Чтение онлайн

Под прицел попала внешность политиков, первых лиц государства. И не столько внешность (тут уж как Бог дал), сколько их выбор – «что надеть». Эта проблема, честно говоря, каждое утро занимает, наверное, ум 90 % тех, кто собирается на работу, но для Робин Гивэн значимым становится результат – что всё же выбрали политики в качестве своей «визитки» в том или ином случае.

Статьи Робин Гивэн при этом вовсе не являются каким-то смакованием деталей, указанием на нюансы или информацией о том, что и сколько стоит, либо «идет» или «не идет» это герою. Нет. Она анализирует внешний вид первых лиц с точки зрения той высокой ответственности, что лежит на их плечах, – представлять огромную нацию в глазах всего мира.

Однажды заняв такую точку зрения, Робин Гивэн моментально стала знаменитой. Всегда тактичная по отношению к внешним данным людей, она беспощадна при «разборе полетов»: зачем к тому или иному случаю выбран тот или иной наряд. Фактически журналистика моды превращается под ее пером в журналистику культуры – в самом важном, главном смысле слова «культура» – как уровне человечности в обществе.

Приведем конкретные примеры журналистских подвигов Гивэн.

В январе 2005 года Польская Республика пригласила первых лиц государств на церемонию в честь 60-летия освобождения нацистского лагеря смерти, Аушвица (Освенцима). Америку представлял вице-президент Дик Чейни. Именно его внешний вид на церемонии и стал объектом критики Робин в «Вашингтон Пост», где она тогда работала. Колонка обозревателя моды представляла собой резкий текст под, казалось бы, совершенно стандартной фотографией: группа лиц, одетых в зимнюю одежду и наблюдающих церемонию. На фото, правда, особенно выделяется пожилой человек в серо-зеленой «аляске», как назвали бы такую куртку в России. Он заметен не только потому, что сидит в первом ряду, но именно потому, что все остальные участники одеты в черное (как и подобает такому трагически-печальному поводу собрания).

Что такое концентрационный лагерь – «конвейер смерти» – ты, конечно, знаешь. Сколько людей было сожжено в печах Освенцима, страшно даже представить. Многие, кто едут туда, чтобы почтить память погибших, говорят о том, что в воздухе и сегодня ощущается этот страшный жирный пепел – запах смерти. Робин Гивэн в своем комментарии не отклоняется от темы – одежды, выбранной первыми лицами для этой церемонии. Она начинает свою статью с того, что указывает на вид президента России Владимира Путина – строгое черное пальто, шляпа, темные ботинки в соответствии с дресс-кодом.

Но Дик Чейни, по ее словам, одет так, будто «собрался играть в снежки». Спортивные «дутые» сапоги, лыжная шапочка и «аляска» поражают Робин настолько, что она пишет: «Вице-президенту, наверное, было тепло во время церемонии. Но вид его говорил о том, что о своем собственном комфорте он думал больше, чем о поводе этой церемонии». Ее заключение звучит как гражданское обвинение: «Чейни представлял американский народ на этой церемонии. Я не хочу, чтобы меня представлял некто, понимаете ли, в зеленой „аляске“ для зимних игрищ».

Так мода становится знаком общего отношения к событию. Если в России может случиться, что «светская красавица» Ксения Собчак укажет в своем блоге на сумку, с которой чиновница появляется на публике, и коварно сообщит, что цена такой сумки 14 тысяч евро, то в Америке это уже пройденный этап. Журналист – специалист в сфере бьюти-журналистики – оказывается настоящим «воспитателем» первых лиц. При всем своем уважении к Мишель Обаме («первой леди» Америки, добавим – первой «черной» леди в истории страны; у Робин даже есть книга, посвященная первому году Мишель Обамы в таком трудном статусе) Гивэн не может удержаться от резкого выпада, когда появляются репортажи о прибытии семьи президента на отдых в Гранд-Каньон. Жена Обамы выходит с трапа самолета в совершенно «затрапезных» шортах и футболке, не отличимая от толп туристов. Робин пишет, что, несомненно, в этом есть некий вызов – показать всем, что «статус» не мешает Мишель быть «как все», смешиваться с толпой. Но есть и ограничение такого стремления. Первая леди обязана выглядеть более сдержанно и официально даже во время таких событий, поскольку она всегда – часть церемониала, включена в него. Вытянувшиеся у трапа самолета военные в парадной форме оказываются весьма невыгодным фоном для «простушки» в шортах, диссонанс слишком велик. И Робин на этот диссонанс указывает. Не всегда даже самые благие намерения выглядеть демократично уместны.

Когда Кондолиза Райс выбрала для своего выхода на встречу с войсками авиации в Висбадене высокие черные сапоги на каблуке, черный длинный пиджак с блестящими пуговицами, то сразу попала под прицел критики Робин (это тоже 2005 год). С точки зрения журналиста, госсекретарь промахнулась – желая выглядеть женственно и властно, она выглядела с «претензией» на привлекательность, и не более того. Робин Гивэн избегает прямых оценок, но читателю не трудно сквозь строки ее отчета почувствовать однозначный приговор – насмешку. Не говорит критик и о том, что костюм напоминал формой и видом нацистскую форму; вместо этого проводится сравнение с одеждой героя Киану Ривза из «Матрицы». Так создается урок «уместности» внешнего вида.

С точки зрения Гивэн, женщина-политик, созерцая себя в зеркале перед выходом на публику, может задать сама себе множество вопросов: «Уместно ли я одета?», «Выгляжу ли я уверенно?», «Удобно ли мне?». Но один вопрос точно должен быть под запретом: «А я привлекательна?». Политик не играет в «завлекалочки», он действует на благо большого числа людей. И «одежка» оказывается ярчайшим знаком понимания собственной миссии.

Вот такая «бьюти-журналистика». Непростая задача – оставаться критиком в сфере моды и быть одновременно критиком социума. Оказывается, вполне осуществимая. И мы подбираемся здесь к еще одной важной мысли: нет такой темы в настоящей журналистике, где не было бы социальной значимости. О чем бы профессиональный журналист ни писал, он всегда будет говорить об общественной стороне проблемы, видеть в «своей» сфере отблеск общего. Это похоже на принцип голограммы – большое изображение состоит из множества маленьких изображений, в точности этот главный рисунок повторяющих. Так и здесь – внимательный человек обнаружит единство общественной жизни, и укажет на проявление этого единства.

Тележурналистика – особое направление. Вроде бы та же «кузи на», да не та. В МГУ даже отдельный факультет тележурналистики учредили. Когда Интернет стал синонимом электричества (то есть спрашивать сегодня: есть ли у тебя дома Интернет – уже так же смешно, как спрашивать, есть ли электричество), то много говорили о «смерти» телевидения. Но на самом деле даже история западной аудитории (где доступность и качество Интернета опережают наши показатели) показывает, что телевизор остается верным другом большей половине человечества. Но дело даже не в ТВ как таковом, а именно в новостных программах. Именно телевидению доверяет население больше всех других каналов, когда речь идет об официальной информации.

И тележурналистика продолжает оставаться «фавориткой» среди других «кузин». Здесь ведь еще чрезвычайно важен такой фактор, как «победа визуальности на отдельно взятой планете». Это значит, что в масштабе всего человечества наступил такой период, когда картинка оказалась важнее буквы (подписи к ней). Этакий переход в комикс-пространство. И даже не в комикс, а именно в электронные движущиеся картинки – видео. Звук здесь выступает в помощь изображению, и он может быть вообще не связан собственно со словом. Показывать стало важнее, чем рассказывать. Новости развивались в этом же направлении. И вот – можешь посмотреть программу «No comments» – только видео с места происшествия, никаких пояснений, анализа и пр.

Эта новая эпоха мгновенно придала тележурналистике невиданные темпы роста: от младенческого состояния первых десятилетий, когда журналист, собственно, оставался «писателем», автором письменного текста, почему-то озвучивающим этот текст перед камерой («говорящая голова»), журналистика телевизионная сразу перешла в совсем иное качество: теперь новости становились событием, не уступающим по замыслу, техническому исполнению, воздействию каким-нибудь художественным фильмам. (Ну, само собой, не буквально! И всё же…) Этот новый стиль требовал и нового тележурналиста.

Своеобразным эталоном нового формата и стало творчество Леонида Парфенова. До перестройки, еще в жанрах советской журналистики, Парфенов был просто «хорошим журналистом». Его работы появлялись в известнейшем тогда журнале «Огонек», в центральных газетах «Правда», «Советская культура». Для выходца из провинции (он родился в Череповце Вологодской области, в вологодские СМИ и пришел работать после журфака Ленинградского университета) это уже был значительный результат. Есть известное признание жены Парфенова, тоже профессиональной журналистки, о ее знакомстве с Парфеновым – сначала ей попалась его работа с курсов повышения квалификации работников телевидения о Борисе Гребенщикове: «Поразил потрясающий, нешаблонный стиль – легкий, веселый, раскованный, чего в советские времена практически не бывало». А потом он показывал ей Петербург: «То был Петербург Леонида Парфенова, который включал в себя и Гоголя, и Достоевского, и Пушкина, и еще многих замечательных людей, но плюс к этому были и различные кафе, и клубы, где собирались рок-музыканты, и какие-то неизвестные парки, дворики, переулки, каналы… Это был его мир, его жизнь. И он провел меня по такому, своему, Петербургу. Я была просто ошарашена. И поняла, что… влюбилась в него. Он был какой-то особенный: с одной стороны, очень естественный в общении, с другой – ироничный, с европейским изыском, в общем, совершенно несоветский человек…»