Чтение онлайн

– А Авдеев Иван Трофимович – директор нашего совхоза – не из этой семьи?

– Как же не из этой. Из этой самой и есть. Его родной отец и два дядьки – братья отца, – когда в 29-м колхоз создавали, подсуетились и все главные должности на селе заняли. Один стал председателем колхоза, второй – парторгом, а третий – председателем сельсовета. Потому как из самой бедной семьи были – ни кола, ни двора. А почему они бедными были? Четыре здоровых мужика в семье. У других одни девки и то умудрялись справно хозяйство вести. А эти с утра зальют зенки самогоном и целый день на лавочке сидят семечки лузгают да в карты режутся. Вот и запустили хозяйство. Не то что плохонькой коровенки – цыпленка не держали. И земля у них была, да вся сорняками заросла. Чтобы на самогон да закуску заработать, нанимались в сезон к тем самым Рудаковым сено косить. Только и там больше дурака валяли да пьянствовали, чем работали. А потом еще возмущались, что им не доплатили за работу. А когда большаки к власти пришли, первым делом Комитет бедноты создали, куда все три брата-бездельника и вступили. По их навету Рудаковых и раскулачили да в ссылку отправили на погибель… Потому никто и не удивился, что Авдей в полицаи подался. Ты не подумай, внучек, что я оправдываю Авдея. Служить врагам – последнее дело. Тем более добровольно. Но объяснить его поступок хоть как-то можно. А вот рвение Филиппка к службе на фашистов ничем, кроме трусости и желания сладко жрать, когда у других дети с голоду пухнут, не объяснишь. Вот этого я понять и простить не могу. Хоть и прошло столько лет. Встретила его как-то на кладбище, на Радоницу. Он, когда увидел меня, напрягся весь, но поздоровался. А я мимо прошла, даже голову в его сторону не повернула. Да, когда немцев прогнали, Авдея арестовали и едва не расстреляли, по законам военного времени – без суда и следствия. Но потом передумали, он ведь никого не убивал и не насильничал. Только продовольствие для хозяев по селу, да соседним деревням собирал. Отправили его на фронт, в штрафбат – кровью искупать вину перед Родиной. Больше никто в селе его не видел. Наверняка погиб, из штрафников очень редко кто выживал.

Беседа наша проходила на улице. Мы сидели с бабушкой на лавочке, у колодца. Мимо нас изредка проходили по улице прохожие. Соседи, знакомые и вовсе незнакомые. Но все обязательно здоровались с нами, а мы отвечали им тем же. Так принято в сельской местности. Некоторые прохожие подходили к колодцу, чтобы испить холодной водички. День был очень теплый, почти жаркий. Для конца апреля большая редкость.

Тут моя бабушка вдруг оживилась, заулыбалась и говорит:

– Я, кажется, знаю, чем тебе, внучек, помочь. Вон идет твой герой. Самый настоящий. Вот только сможешь ли ты его уговорить поучаствовать в вашем митинге, не знаю. Не любит он про войну вспоминать…

В это время к нам приблизилась немолодая, но очень красивая пара. Мужчина высокий и статный. Убеленные сединой волосы и довольно глубокие морщины на лице выдавали его почтенный возраст, но стройная фигура, уверенная походка и умный пронзительный взгляд давали понять окружающим, что он еще многим молодым фору даст. Женщина была ему под стать. Ростом она едва достигала плеча своего спутника, но благодаря стройной, изящной фигурке и пружинистой походке казалась выше. Волосы ее скрывала широкополая шляпка, а выбившаяся из-под шляпы прядь была совершенно седой. Но глаза женщины светились молодостью и добротой.

Мужчина был одет в строгий темно-синий костюм, светло-бежевую рубашку и синий в полоску галстук. А наряд его спутницы меня просто поразил. Ничего подобного я раньше не видел. Если только по телевизору. Женщина была одета в ярко-красный брючный костюм, розовую блузку и красную широкополую шляпку. Нет, даже по телевизору я такого увидеть не мог, поскольку цветные телевизоры в ту пору в нашем селе были большой редкостью. Брюки у нее от колен к низу сильно расширялись и практически закрывали собой ярко-алые туфли. «Клеш», вспомнил я, как называл такие брюки мой двоюродный брат Серега. Он недавно из армии вернулся и, чтобы произвести впечатление на наших сельских девчат, пошил в местном ателье брюки-клеш. Сам-то он росточка низенького, ножка у него маленькая, тридцать шестого размера, а штаны в нижней части расширялись до сорока сантиметров. Когда он важно так, выпячивая колесом грудь, шел вечером в клуб на танцы, то подметал своими штанами пыльную дорогу как веником.

Пара приблизилась к нам, женщина едва слышно поздоровалась, а мужчина обратился к бабушке:

– Доброго здоровья, Настасья Петровна. Как жизнь молодая?

– Да жива пока. И вам доброго здравия. Мамашу приехали навестить? А она на огороде картошку сажает. Я ей говорю: «Нюрка, с ума что ли сошла, рано еще сажать, земля не прогрелась». А она свое: «Вон как солнышко припекает. Раньше посажу, раньше молодую картошку есть буду».

Мужчина засмеялся и обратил взгляд в мою сторону:

– А это, стало быть, внук ваш – Петра сын?

И не дождавшись ответа, продолжил:

– Как звать-то тебя, Петрович?

– Саша, – робко ответил я.

– Александром, стало быть. В каком классе учишься?

– Седьмой заканчиваю.

– Седьмой значит… Тогда ответь мне на такой вопрос: чему равен квадрат разности?

Сначала я немного растерялся, можно сказать, опешил, но быстро взял себя в руки и отстрочил:

– Квадрат разности равен квадрату первого числа минус удвоенное произведение первого на второе плюс квадрат второго числа.

– Молодец, – одобрил мужчина. – Отличник, наверное?

За меня ответила бабушка:

– Хорошист, две четверки у него – по зоологии и по пению.

– Ну, пение это только для артистов важно, а вот зоологию надо подтянуть. Обещаешь?

Он смотрел на меня таким веселым взглядом, что я невольно заулыбался и ответил:

– Постараюсь. Но у нас биологичка такая вредная – она никому «пятерки» не ставит.

– Ну, брат – это все отговорки. Для настоящего мужика непреодолимых препятствий нет.

При этих словах мужчина вручил мне леденец «барбарис», который вытащил из кармана пиджака, и снова обратился к бабушке:

– Пойдем мы, Настасья Петровна, поможем маме картошку в холодную землю закапывать.

– Ступайте с богом, дай вам бог здоровья, – ответила бабушка и перекрестилась.

Я смотрел, как удалялась от нас эта красивая пара, нежно сжимая ладони друг друга, и вспомнил, как однажды по радио услышал фразу: «Они любили друг друга всю жизнь и вместе красиво состарились». Меня тогда возмутило выражение «красиво состарились». Что может быть красивого в старости. Но теперь я, кажется, понял смысл этой фразы.

Нашу улицу разрезал на две части довольно глубокий овраг, который все называли «лог», хотя я где-то читал, что лог – это неглубокая сухая балка с пологими откосами. А наш «лог» был довольно глубоким и узким, с крутыми, почти вертикальными откосами. И к тому же вовсе не сухой, а очень даже мокрый, поскольку по его дну бежал ручей. Чтобы можно было переходить и переезжать с одной стороны оврага на другую, отсыпали небольшую плотину, а ручей пропустили в бетонную трубу. Но трубу заложили не на самое дно ручья, а примерно на полтора метра выше. В результате образовалась небольшая запруда, в которой летом детвора купалась, а зимой каталась на коньках. А пацаны постарше играли в хоккей.

Помню один трагикомичный случай, связанный как раз с этим оврагом и прудиком. Дело было в декабре 1975-го, перед самым Новым Годом. Уже начались зимние каникулы, и мы целыми днями пропадали на катке – гоняли шайбу.

Рядом с нашим селом, практически на околице, располагалась танковая часть. И никто из моих односельчан не удивлялся, когда по улице, поднимая клубы пыли, проносился танк или бронетранспортер. Все прекрасно знали – это танкисты за самогоном пожаловали. И вот в канун очередного Нового года, 31 декабря, часов в девять утра по нашей улице в облаке из снежной пыли просвистел танк Т-64. Танк пересек овраг по плотине и скрылся за поворотом.

– К Типуновым направился, – заметил Ванька Самохин, который стоял в нашей хоккейной команде на воротах.

И добавил:

– Я сегодня в семь утра мимо Типуновых проходил, а у них уже вовсю «производство» кипело – со всех труб и в доме, и в летней кухне, и даже в сарае дым валил. Мамка говорила, что у Типуновых целых три самогонных аппарата. И перед праздниками они их все сразу врубают. А потом первачком торгуют – по два рубля за пол-литра.

Стоит сказать несколько слов об этих Типуновых. Семья их состояла из семи человек – отец, мать, четверо дочерей и сын. В семидесятые годы такие многодетные семьи уже стали большой редкостью даже на селе. Чтобы прокормить, одеть, обуть такую ораву, никаких денег не хватит. А большое хозяйство держать далеко не всем дано. Это ведь адский труд.