Квадрат смерти
Шрифт:
Газета переходит из рук в руки, наконец попадает к Лебедеву, и он в два прыжка взлетает на мостик. Лебедев размахивает газетой, как знаменем, и начинает читать. Нет, он не читает, а декламирует, как это бывало в школьные годы. Но перед ним сейчас не зрительный зал, а батарея с настороженными пушечными стволами, а за ней — море, Херсонесский аэродром, с которого то и дело устремляются в бой самолеты, и весенняя, свежезеленая севастопольская земля, которая так дорога каждому черноморцу. За эту землю они готовы постоять и будут стоять насмерть.
— Товарищи зенитчики! — читает Лебедев с боевого мостика. — Усиливайте удары по фашистским воздушным пиратам, беспощадно уничтожайте метким снайперским огнем гитлеровских бандитов, как это делают зенитчики батарей… — здесь Лебедев выдерживает паузу и затем раздельно, чеканя каждую фамилию, повторяет: —… как это делают зенитчики батарей товарищей… Белого… Игнатовича… Козуля… Воробьева… Пьянзина… Мошенского!
Всем известны эти имена. Это геройские батареи, подхватившие славное знамя артиллеристов Корниловского бастиона на Малаховом кургане, Александровской батареи времен первой обороны Севастополя… Их девизом были — отвага и мастерство! И то, что в одном ряду с этими именами слет зенитчиков Севастополя назвал имя командира плавучей батареи, вызывает необычное волнение, чувство гордости, желание оправдать доверие.
Мошенский ничего не говорит, но внутренне бесконечно рад. Не столько даже за себя, сколько за этих славных людей, товарищей по оружию. В обращении снайперов названо только его имя, но что он без всех этих ста двадцати парней, которым имя — бесстрашие… И Сергей Мошенский окидывает батарею благодарным взглядом.
Вообще это был счастливый, необыкновенно добрый для Мошенского день, полный приятных неожиданностей. В этот день старик «Дооб» привозит письмо от Веры, а Москва по ее просьбе передает для капитан-лейтенанта Мошенского Пятый фортепианный концерт Бетховена. И каждый на батарее как-то особенно остро почувствовал свою причастность к жизни всей страны. О них знают, о них помнят, вся страна слушает сегодня концерт, переданный Москвой в подарок командиру их батареи.
Он хочет сразу же ответить Вере, но нет ни времени, ни сил. И днем и ночью (проклятие, какие ночи светлые!) идут бои. В день рождения Веры, поздравляя ее, он пишет: «Милая, родная моя, я получил письмо, а по радио концерт из Москвы. Невольно наплывают воспоминания из прошлого…»
«Прошлое всегда с нами», — думает Сергей. Он не помнит, кто это сказал, но сказано очень точно. «Прошлое с нами, даже если сами мы уже иные», — думает Мошенский. Он пишет жене:
«Я очень переменился. Если раньше я восхищался лунными ночами, то теперь их терпеть не могу и предпочитаю самые темные. Если я любил ясные, безоблачные дни, то сейчас мне нравятся только пасмурные или облачные с высокими перистыми облаками. — И заканчивает просьбой: — Я с нетерпением жду фотографию нашей дочурки. Мне очень хочется посмотреть, какая она есть».
Он не говорит о том, какие тяжелые дни наступили, какая опасность нависла — зачем волновать Веру? Он только просит извинения за задержку письма. «В этом не моя вина, — заключает Сергей, — и ты меня простишь…»
Страницы из дневника
В свободные от вахты и спокойные минуты, выпадающие все реже, Николай Даньшин ведет дневник событий на батарее. Мысль эту подсказывает мать в одном из своих писем. «Ведь жизнь и боевые дела вашей батареи, — пишет она, — это страничка великой войны народа».
Разрозненные страницы из дневника лейтенанта найдутся много лет спустя. Немало строк окажется поврежденными водой, бумага пожелтеет, на некоторых страницах будут видны следы огня и крови.
Страница третья. Тихий майский вечер. Но тишина обманчива. Она в любую минуту может быть нарушена пулеметной очередью, разрывом снаряда или бомбовым ударом, завыванием пикирующего самолета…
Но пока тихо. На КП, как всегда в этот час, комиссар слушает сводку Совинформбюро. Середа сидит возле радиоприемника и записывает, что наши войска на Керченском полуострове отходят с боями на новые позиции и противник несет большие потери. Каждый день после такого сообщения, утром и вечером, люди моей батареи смотрят на меня с молчаливым вопросом в глазах: «Ну, что в Керчи?..»
Успех или неуспех на Керченском полуострове неминуемо отзовется у нас в Севастополе.
Оценивая военную обстановку в Крыму, Мошенский не считает нужным скрывать суровой правды.
— Как и осенью прошлого года, — говорит он мне и Семену, — когда немцы захватили Ростов, следует ожидать нового штурма Севастополя и готовить к нему и людей и батарею.
Прошел почти год, как эти сто двадцать человек были собраны в одну семью. Кого только нет на батарее! Поговоришь с одним, с другим, с третьим — и за день будто проехал от Карпат до Сахалина, от Белого моря до горы Арарат. Велика наша страна, но сильна она не просторами (хотя и этого не скинешь со счетов), а дружбой и верой людей, что выстоим, прогоним врага, разобьем его.
Комиссар говорит: «Выдержим». Конечно, выдержим — мы ведь черноморцы! Простые человеческие отношения, которые сложились на батарее, строгое соблюдение воинского устава, ставшего законом бытия нашего островка, помогают легче переносить все тяготы.
Батарея готовится к испытаниям еще более суровым. Все чаще налетают вражеские бомбардировщики. «Юнкерсы» бомбят Севастополь, «мессеры» прорываются к батарее, чтобы отвлечь огонь от тяжелых воздушных кораблей, и 27 мая два немецких истребителя не выходят из нашего квадрата, зарываются в море.
На днях получил письмо из дому. Меня спрашивают о боевых успехах. Но между строк читается: «Мы любим тебя, мы боимся за тебя…» Я читаю письмо, затем несколько минут сижу с закрытыми глазами, и в эти минуты я с родными и дорогими мне людьми. Но даже в такое время улавливаю гул вражеских самолетов и отдаленный, непрерывный гром рвущихся бомб. Они рвутся над белокаменным городом, и над позициями в Мекензиевых Горах, и над виноградниками Золотой Балки у подножья Сапун-горы.
«Вы спрашиваете, как я воюю? — торопливо пишу ответ родным, пользуясь минутами затишья. — Ну, честное комсомольское, не знаю, как на это ответить. Воюю, как все на нашей батарее. Нас много раз пытались уничтожить, но из этого, как видите, ничего не вышло… Мы сбиваем вражеские самолеты, и многие бомбы, адресованные Севастополю, попадают в море…»
Страница пятая. Вчера, и позавчера, и все эти дни батарея отражала свирепые и наглые атаки вражеской авиации. Ясно, будто это происходит сейчас у меня на глазах, вижу наводчика Филатова и командира автомата Косенко и слышу торжествующий возглас Виктора Самохвалова: «А это тебе за Севастополь!» Хотя Самохвалов родом из Ейска.
Проходит еще день, и Мошенский приказывает набить вокруг бортов доски в два ряда, а простенки засыпать песком, оставив бойницы для винтовок. Мы с Семеном так объясняем решение командира:
— Такая стенка еще лучше оградит от осколков, а бойницы… Надеемся, до винтовок дело не дойдет…
Но те, кто попал на батарею из госпиталей, пройдя длинный и тернистый путь от западных границ, догадываются, почему последовал приказ Мошенского. Бойницы напоминают фронтовикам дзоты в лесах и на перепутьях дорог, но люди предпочитают не говорить об этом.
Страница восьмая. В Севастополе начались пожары, и от них над городом нависает черная туча.
Теперь батарея ведет огонь с рассвета дотемна. Нет, не все, далеко не все вражеские самолеты дотягивают от нас до своих аэродромов.