Чтение онлайн

Когда же налетают вражеские пикировщики и каждое орудие, автоматы и пулеметы ведут самостоятельный огонь, Донец мчится наверх и бесстрашно носится по палубе, помогая подавать к орудиям боезапас.

В свободное от вахты время и когда нет налетов, Виктор Донец возится с проявителями, закрепителями или делает снимки для стенгазеты. В такие часы он вечно шутит, «разыгрывая» товарищей, и с лица матроса не сходит веселая улыбка.

Комиссару нравятся такие люди, как графист Виктор Донец, или командир орудия Лебедев, или старшина Самохвалов, и во время беседы он судит о ее доходчивости прежде всего по выражению лиц этих моряков, к которым испытывает глубокую симпатию…

Сегодня комиссар говорит о традициях защитников Севастополя.

— Не правда ли, — говорит Нестор Степанович, — при мысли о Севастополе перед нами невольно возникают картины и события, связанные не только с настоящим героического города, но и с его прошлым, которое многому учит…

— Помните, как дрались русские солдаты в Альминском сражении против превосходящих сил англо-французских войск? «Еще одна такая победа, и у Англии не будет армии!» — вынужден был признать тогда герцог Кембриджский.

О многом говорит русскому сердцу и памятник героям-матросам на Северной стороне, и памятник офицерам военного парохода «Веста», вступившим в неравную схватку с турецким броненосцем «Фетхи-Буленд». После пятичасового боя турки обратились в бегство.

Комиссар замечает, с каким вниманием слушают его рассказ о легендарных подвигах матроса Петра Кошки в дни первой Севастопольской обороны. Сын крепостного из украинского села Ометинцы Петр Кошка восемнадцать раз ходил ночью в неприятельское расположение, заклепывал пушки противника и, захватив в плен вражеских солдат, уходил на свой бастион…

Комиссар вновь возвращается к событиям сегодняшнего дня: на всех фронтах идут ожесточенные бои…

Вдруг звучит сигнал боевой тревоги. И вмиг все приходит в движение — каждый занимает свое место по расписанию.

Мошенский находится в боевой рубке. Это командный пункт плавучей батареи, ее мозговой центр, связанный системой переговорных труб и другими средствами со всеми боевыми постами плавучей, а по радио можно связаться и со штабом ОВРа.

Корпус рубки представляет собой бронированный щит толщиной сорок миллиметров. Внешний обзор можно вести через щели-амбразуры в корпусе. В рубке имеется рация, которую обслуживает краснофлотец Сергеев, есть телефон, у которого обычно дежурит писарь Афанасьев (он же ведет записи в журнале боевых действий плавучей батареи), подвесной рабочий столик, которым пользуются командир и комиссар батареи.

— Виден дым! — коротко сообщает Мошенский комиссару, когда тот по сигналу боевой тревоги появляется в рубке.

Дым — это сигнал о появлении вражеской подводной лодки. Уничтожить подводную лодку по силам лишь батарее лейтенанта Лопатко. Комиссар представляет себе, что испытывает молодой командир, когда появилась наконец боевая цель.

Комиссар Середа поспешно выходит из рубки и в то же мгновение слышит, как Лопатко дает команду на установку прицела. В его звонком голосе слышится Нестору Степановичу и юношеское волнение, и торжество:

— Орудие… ныряющим снарядом… зарядить…

Нет, не пройдет фашистская подводная лодка в наш Севастополь!

Каждый день звучит боевая тревога, и всякий раз пушки открывают огонь, но безрезультатно — вражеские самолеты уходят сбить их не удается. Иногда самолеты идут в пределах досягаемости огня батареи и все же уходят «с приветом», как говорит Лебедев.

Взволнованный разговор по этому поводу происходит в кают-компании.

— Знаете, товарищи лейтенанты, комиссар прав, — говорит Семен. — В порядке самокритики нужно признать, что мы действительно плохо бьем. А почему?

Семен проводит ладонью по щеке, будто проверяет, чисто ли она выбрита, и вопросительно смотрит на друга. Он уже не раз задавал себе тот же вопрос.

— Я слышал, — замечает Лопатко, — как Мошенский популярно разъяснял комиссару теорию вероятности. Середа, как вы знаете, человек дотошный, все допытывался, что да как, и тут Мошенский высказал сомнение по поводу таблиц стрельб.

— А я уверен, что они устарели, — решительно заявляет Семен. — Ведь это таблицы тридцать второго года, а сейчас сорок первый. У самолетов другие скорости.

Семена больше всех волнует эта проблема. От правильности таблиц прежде всего зависит точность огня 76-миллиметровых пушек его батареи.

— Пошли к Мошенскому! — предлагает Лопатко.

Сразу же при входе в боевую рубку молодые командиры замечают в руках старшего лейтенанта злополучные таблицы.

— Не годятся наши таблицы, товарищ командир? — спрашивает Семен.

— Вы о чем?

— Пока мы по данным наблюдения наносим точки на планшете [5] , рассчитывая по этим таблицам, противник уже над нами.

— Что же вы предлагаете?

— Пересчитать! — решительно говорит Семен и тут же чувствует, что краснеет, — вдруг Мошенский подумает, что он, Семен, говорит так от мальчишеской самонадеянности…

Однако он напрасно волнуется. Мошенский опять берется за таблицы. Сжав губы и нахмурив брови, о чем-то долго думает.

— Кажется, товарищи лейтенанты, вы правы, — наконец соглашается Мошенский. — Таблицы, пожалуй, несколько устарели. И не удивительно — ведь прошло девять лет, авиация не стояла на месте ни у нас, ни у немцев. Что же все-таки вы предлагаете?

— Составить свои таблицы, — говорит Михаил Лопатко.

Выпускников высших классов — Мошенский закончил их с отличием — на флоте называют «классными артиллеристами». Но Мошенский, как Лопатко почувствовал это с первых же дней службы с ним, был классным артиллеристом и в том житейском понимании, какое придают этому определению и в матросском кубрике, и в кают-компании.

Сергей Мошенский относится к тем людям, которые не любят принимать решение наспех. Впрочем, понимает он, и медлить нельзя. Промедление в расчетах может привести к беде. Он хочет вспомнить, был ли когда-нибудь в прошлом подобный разговор о таблицах. Возможно, и был, но не при нем — он-то командовал орудиями крупного калибра, а сейчас речь идет о зенитных пушках.

Эти таблицы были введены, когда он еще работал электриком на Запорожском алюминиевом заводе и учился на рабфаке. А может, еще и не учился. В тридцать шестом комсомол послал его на курсы артиллеристов. Это были «высшие классы», кандидатов на поступление назначено двадцать девять, а мест — всего четыре. Ну и поработал же он тогда, чтобы занять одно из этих четырех мест!