Чтение онлайн

Когда Тарчинини уже прощался с любезным священником, тот с едва скрытой иронией пробормотал:

— Хотелось бы надеяться, синьор профессор, что, находясь среди нас, вы проявите хоть немного былого рвения, которое некогда отличало вас в церкви Сан Доменико Маджоре.

Уже выйдя на пьяццу Веккья, несколько пристыженный Ромео подумал: неужели ему придется каждое утро ходить к мессе?

Виа Сан Лоренцо, узкая и оживленная, вела от пьяццы Веккья к одним из ворот старого города. Жилище вдовы Ветралла веронец отыскал без всякого труда. Это был старый дом, похоже, принадлежавший уважаемым в городе людям — если судить по архитектурным орнаментам, хоть и тронутым временем, но удачно оживлявшим фасад. Ромео поднял украшавший дверь бронзовый молоточек и дважды постучал. В какой-то безграничной пустоте прокатилось долгое эхо. Выждав пару минут, Тарчинини уж было снова взялся за молоточек, но тут дверь перед ним раскрылась, и на пороге возникла женщина лет шестидесяти с выцветшими волосами, недоверчивым взглядом, одетая в старомодное платье из черного крепа, отделанное пожелтевшими от времени кружевами, и сухо поинтересовалась:

— Что вам угодно?

— Я от дона Джованни Фано.

Явно успокоившись, она впустила незваного гостя в голый коридор с облупившимися стенами, где голос как-то гулко резонировал, создавая неуловимо мрачное ощущение.

— Я профессор Неаполитанского университета.

— Ну и что?

— Дон Джованни полагает, что, возможно, вы согласитесь, чтобы я у вас поселился.

— Но я живу одна, синьор! — возмутилась она.

— Я думал… в общем, дон Джованни сказал... иначе я, конечно, никогда бы не решился вас потревожить...

— Не понимаю я дона Джованни! Он отлично знает, что я принимаю только женщин! Что скажут люди, если узнают, что в моем доме живет мужчина, и вдобавок к тому неаполитанец!

— Похоже, синьора, вы не очень-то жалуете моих земляков?

— Всем известно, что в Неаполе сплошь одни распутники, и вряд ли вы составляете исключение.

— Уверяю вас...

— Да на вас только посмотреть! Сразу видно, что вы только и ждете, как бы обесчестить порядочную женщину! Так что попрошу вас немедленно покинуть мой дом. Я и так уже слишком долго с вами тут стою, это может повредить моей репутации.

С этими словами она буквально вытолкнула его за дверь. На улице Тарчинини подумал, что если все бергамские домовладельцы выглядят так же, как эта, то он, пожалуй, предпочтет остаться в гостинице «Маргарита».

Дабы несколько поднять дух после сурового приема синьоры Ветралла, Ромео решил снова наведаться в «Меланхолическую сирену», однако, вопреки ожиданиям, вовсе не встретил там того дружеского приема, которого вправе был ожидать после первого визита. Вид у хозяина был довольно мрачный.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовался Ромео, подходя к стойке.

— Я потерял одного клиента.

— Вот как?

— Да, симпатичный был парень... немного не в себе... сами понимаете, художник...

— Он что, мертв?

— Мертвей не бывает... Он уже давненько здесь у нас не показывался... А я уж было подумал, опять куда-то подался, и, как всегда, никому ни слова... была у него такая привычка...

— А на самом деле?

— А на самом деле, синьор профессор, все оказалось куда хуже... Мне только что позвонил кузен моей покойной жены, он карабинер... Сказал, что в Брембане, это в нескольких километрах отсюда, по дороге на Сан Пеллегрино, нашли его тело... Судя по тому, в каком состоянии его нашли, он лежал там уже не первый день, во всяком случае, так сказал кузен моей жены...

— Он что, был уже в годах?

— Какое там!.. Да от силы лет тридцать!

Прежде чем задать вопрос, полицейский уже заранее знал ответ.

— И как же звали беднягу?

— Баколи... Эрнесто Баколи.

Ромео почувствовал, как все вдруг закружилось у пего перед глазами, и, пытаясь справиться с минутной слабостью, едва слышно пробормотал:

— Дайте-ка мне что-нибудь выпить...

— Похоже, и вы тоже человек впечатлительный, а? Тогда мы сейчас с вами выпьем траппы за упокой души бедняги Эрнесто, согласны?

Может, именно граппа и пробудила в нем наконец профессиональное самосознание. Так или иначе, но, когда Ромео Тарчинини снова оказался на пьяцце Веккья, он был уже в весьма воинственном настроении. Ему не терпелось разоблачить убийц. Прав был Манфредо! Баколи и Велано действительно погибли по одной и той же причине, а возможно, и от одной и той же руки. Он должен отомстить за них, и он это сделает!

На вьяле делла Мура Тарчинини твердой рукой позвонил в дверь семейства Гольфолина, из-за которой раздавались звуки чарующей музыки, напомнившей ему манеру великого Боккерини. В отличие от того, что произошло с ним на виа Сан Лоренцо, дверь почти сразу открылась, а появившаяся в проеме прелестная брюнетка разгневанным голосом выпалила:

— Вы что, совсем стыд потеряли?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Тарчинини не сразу нашелся, что ответить на этот вопрос, столь странным и неуместным он ему показался, и добрую минуту простоял с разинутым ртом, уставившись на красотку, встретившую его с такой грубой бесцеремонностью. Потом его охватила злость: до каких же это, интересно, пор он будет развлекать этих бергамцев, изображая из себя мальчика для битья? Нет, пора кончать — во-первых, потому, что Ромео был уже не в том настроении, чтобы позволить безнаказанно разговаривать с собой подобным тоном, а во-вторых, нельзя же все-таки допускать, чтобы уроженцы Бергамо взяли себе за привычку обращаться с веронцами, будто это какое-то умственно отсталое племя...

— А не кажется ли вам, синьорина, — сухо поинтересовался он, — что вы разговариваете со мной каким-то странным тоном? Я ведь не какой-нибудь коммивояжер, который пытается всучить вам свой товар, а университетский профессор! И никак не возьму в толк, что дает вам право сомневаться в моей способности испытывать стыд — конечно, когда на то есть хоть какие-то причины!

Девица взглянула на Ромео совсем другими глазами и со вздохом прошептала:

— А вам идет, когда вы сердитесь...

Этот тон понравился Тарчинини куда больше, однако он так и не получил необходимых разъяснений.

— Могу ли я узнать, синьорина, каковы причины такого, скажем прямо... странного приема?

— Вы что, не слышите?

— Да, я слышу музыку, ну и что из этого?

— Но ведь они только что начали финальное аллегро квинтета до-мажор Альбинони.

— Не понимаю, какое это имеет отношение...

— Да что тут непонятного, ваш звонок мог им помешать! У нас здесь все знают, что от семи до девяти вечера сюда лучше не ходить!

— Вы должны меня извинить, синьорина, но я приехал из Неаполя, и до нас пока еще не дошли слухи о нравах и распорядке дня семейства Гольфолины, как, впрочем, и привычка держать гостей за порогом...

Реплика сделала свое дело, и служанка, теперь уже с нескрываемым восторгом, уставилась на Тарчинини.

— Ах, как же вы красиво выражаетесь, синьор... извините, не знаю вашего имени...

— Аминторе Роверето.

— Аминторе... — проворковала она.— Жаль, что мне не досталось такого благозвучного имени... А вот меня зовут просто Терезой... Соблаговолите следовать за мной, только тихонько, договорились?

Ступая вслед за Терезой, веронец проник в прихожую, стены которой были сплошь увешаны портретами прославленных музыкантов. На невысокой мебели стояли бюсты композиторов и красовались старинные музыкальные инструменты.