Чтение онлайн

Сотрудники библиотеки не верили своим глазам. Даже Констанца перестала надо мной смеяться. Более того, стала испытывать ко мне глубокое почтение. Она знала, что сама не в состоянии заполучить такого мужчину, потому что побаивалась его, несмотря на свою браваду. Ведь он — мужчина, который не играет в игры.

Впервые в жизни я была абсолютно счастлива. Даже если завтра умру, я буду удовлетворена своей жизнью. Ведь теперь я знала, что такое жизнь и любовь.

Мраморные плитки садовых дорожек еще хранили тепло солнечных лучей и казались моим босым ногам немного шершавыми. Еще несколько недель назад я жила неким подобием жизни, как будто с погашенным светом, в полутьме. Теперь я открыта для новых впечатлений: шершавости камня под ногами, цвета и запаха океана, ласкового прикосновения ветерка к моей щеке и воздуха к моей коже. Я дышала полной грудью, как будто хотела вдохнуть весь мир: росу, чей-то смех вдалеке, журчание фонтанов, прохладную воду, колокольный звон вдалеке, детские игры, пение птиц и жужжание насекомых, треск цикад в листве, лай большой собаки, а где-то совсем далеко — грохот железной дороги, тени от пальмовых листьев, промелькнувшую на белой стене и замеченную краешком глаза шуструю ящерицу.

Сад в Аквасанте больше всего напоминал райский уголок. Стройные пальмы и пахучие сосны росли бок о бок с фруктовыми деревьями, приносившими апельсины, лиманы, грейпфруты и кумкваты. Ветви гнулись к земле под тяжестью золотистых плодов.

Низенькие изгороди обрамляли цветочные клумбы. Здесь росли васильки, душистый горошек и белые лилии. Рядом стояли огромные, в человеческий рост, коричневые горшки с плющом и розовой геранью.

Я бродила по садовым дорожкам, и мне казалось, будто я живу чьей-то чужой жизнью. Неужели такое могло приключиться с Розой Фьоре? Я заглянула в колодец, желтые каменные стенки которого заросли вьющимися розами. Выкрикнула свое имя.

Эхо ответило мне из колодца: «Ро-о-о-за!»

— Ро-о-о-за! — позвал меня другой голос. Это Англичанин принес мне бокал белого вина. На моем любимом была рубашка, грязные сандалии и широкополая шляпа. Больше ничего.

— Тебе здесь хорошо, моя Роза?

— Да, очень хорошо. Здесь так красиво.

— Не могу остаться с тобой, тороплюсь.

Он поцеловал меня, нежно лизнул мой язык и быстрым шагом направился обратно на кухню, низ его рубашки спереди приподнялся.

Не могу себе представить, чтобы мне было так уютно с кем-нибудь другим. Я любила в нем абсолютно все. И больше всего — его дерзкость: браваду, необузданность, как ему наплевать на условности или на то, что о нем подумают. Он был свободным человеком, всегда оставался самим собой. Наверно, именно это меня в нем и привлекло: сначала я почувствовала исходившую от него опасность, но на поверку все оказалось гораздо глубже. Это был голос, нашептывавший мне о свободе, придававший уверенности в попытках впервые в жизни стать собой.

Я любила его тепло, его страсть, его жажду жизни, его буйство. Жизнь рядом с ним превращалась в постоянное приключение, и я все время у него училась.

На подсознательном уровне мне нравился его запах, его дыхание, его теплое мягкое тело, те удивительные вещи, которые это тело проделывало с моим.

Мне нравилось то, как он творит из меня принцессу, как заставляет меня смеяться. Он изменил всю мою жизнь.

В тот момент я не понимала, насколько скудны мои сведения о нем. Я так глубоко в нем погрязла, что уже не могла взглянуть на него трезвыми глазами. Глаз плохо видит то, что находится слишком близко: строки газетных статей превращаются в черные полосы на белом фоне, цвета сливаются в одно яркое пятно, детали смазываются и теряют очертания. Жизнь подхватила меня и понесла, как ветер подхватывает клочок бумаги. Он залетает на крыши домов, парит в воздухе, а потом опять падает на мостовую.

Прогуливаясь между клумбами с ноготками, я вдыхала соленый аромат моря. Легкий бриз шевелил прически пальм и поигрывал плетями ракитника, обвивавшего стены.

В тихой бухте сновала хрупкая рыбацкая лодочка, ее фонарь освещал сгущавшиеся сумерки. Небо сливалось с морем.

Пока я наблюдала за лодочкой, Англичанин подошел ко мне сзади и обнял; я прижалась к нему.

— Все готово, чтобы доставить удовольствие синьорине Фьоре, если только вы пожелаете вернуться в дом.

Мы в обнимку побрели к вилле.

Англичанин превратил кухню в сказочную пещеру. Повсюду мерцали свечи, лилии в вазах источали дурманящий аромат. Всевозможные запахи, вырывавшиеся из кастрюль на плите, возбуждали аппетит.

У меня во рту и между ног сделалось мокро.

— А теперь, любовь моя, — сказал Англичанин, — пока я наведу финальный блеск, прощу тебя раздеться.

Я почувствовала дрожь в глубине своего тела и начала раздеваться. Медленно, вызывающе расстегнула пуговицы на платье и выскользнула из него. Я чувствовала на себе взгляд его голубых глаз, когда снимала лифчик. Корсета я лишилась в нашу первую ночь, когда Англичанин распаковал меня при помощи ножа. Я знала, что великолепна, и не испытывала ни тени смущения. От возбуждения мои соски набухли и затвердели, по ногам текла блестящая жидкость.

Я начала ласкать Англичанина так, как ему нравилось. Он уже говорил, что мои прикосновения подобны ангельской игре на арфе.

— Роза, не отвлекай меня, когда я готовлю. Мне трудно сосредоточиться. Иди и залезь на стол. Я сейчас приду.

Я взобралась на стул, с него — на стол.

И вот я роскошно возлежу на дубовом столе, и прохладная шелковистая столешница прилипает к моему обнаженному телу Крестец, бедра, ягодицы. Эта ночь-кульминация, завершающий урок. При свечах я вижу, как Англичанин осторожно бродит среди теней в дальнем конце кухни, и позвякивание его кастрюль изредка перемежается звуками летней ночи — жужжанием москитов и криками ослов.

Наконец все было готово, и Англичанин подошел, неся закуску — поднос с упитанными устрицами.

Я отметила, что он снял рубашку и был теперь совершенно голый. Он заботливо подложил мне под голову маленькую подушечку и стал раскладывать устрицы на моем теле. Они были мягкие, прохладные, влажные и скользили по коже. О, это оказалось самое удивительное, самое чувственное ощущение, которое я когда-либо испытывала.

Англичанин разместил их на моей шее, вокруг и между пышных грудей, на изгибах живота и на маленьком пучке лобковых волос. Несколько штук пристроил мне между ног, а остальные разложил с равными промежутками на бедрах, коленях и икрах. Было очень трудно лежать смирно. Момент оказался столь эротическим, что я почти достигла оргазма.

Англичанин прищурился и отступил назад, оценивая всю картину, кое-где подправил композицию на своем живом блюде. А когда остался доволен, засосал первую устрицу прямо с моей ноги. Я почувствовала, как его бакенбарды щекочут мне кожу. Сочетание колючести со скользкой нежностью устриц так возбуждало, что я дернулась и чуть не испортила всю картину.

Держа устрицу губами, он положил ее мне в рот. У нее был вкус моря, соленых зелено-синих глубин. Я проглотила ее и почувствовала, как она медленно скользит по горлу, а потом проскакивает дальше.

После этого Англичанин залез на стол, начал ртом собирать устрицы, которыми покрыл мое тело, и по очереди кормить то меня, то себя, поднимаясь все выше и выше.

Я до того возбудилась, что почти обезумела. Казалось, я тону в медовом море и мед заполняет все тело, засасывает меня.

Величественный фаллос Англичанина терся о мою возбужденную плоть, и я громко пыхтела от нестерпимого желания утолить муку вожделения. А он все кормил меня, неторопливо и старательно.

Наконец все устрицы были проглочены, а я дошла до полного изнеможения и пика вожделения. Англичанин обтер меня салфеткой, смоченной в ледяной воде, чтобы истребить рыбный запах. Из меня вытекло столько вагинальных выделений, что жидкость капала с края стола, а я все продолжала мокнуть, обрушивая на пол серебристые ручейки.

Во время короткого антракта, когда Англичанин подал il primo, мои мысли переключились на сослуживцев: директора, развязную Констанцу и остальных библиотекарей. Интересно, что бы они подумали, увидев меня здесь и сейчас — фригидную старую деву, потешную девственницу синьорину Фьоре, — распростертую нагишом на столе у Англичанина, и его, поедающего устрицы прямо с моей обнаженной плоти? А что подумала бы приставучая Бабуля Фролла, или мои соседи с виа Виколо Бруньо, или этот извращенец синьор Риволи? Я улыбнулась, представив себе их праведный гнев и подумав о своей замечательной тайной жизни. Всегда обожала любовные тайны.