Чтение онлайн

— Я хочу, чтобы с Жюли ничего не случилось, — произнесла она, стараясь, чтобы не дрогнул голос. — Я не прощу себе, если она останется одна, лишившись всего.

Мадам коротко закатила глаза.

— За кого ты меня принимаешь, Эжени? Если бы я хотела ее выгнать, то зачем мне столько времени терпеть ее ужасный характер? Конечно же, она останется здесь. Можешь быть уверена в этом.

Эжени позволила себе разжать пальцы. Она смутно подозревала, что накатившее на нее облегчение — не более чем проявление трусливого малодушия, но ничего не могла с собой поделать. В тот момент она думала, что сможет обойтись малой кровью, но моменты неуловимы и стремительно сменяются один другим — и уже следующий, наступивший через секунду, показал Эжени, насколько она ошибается.

— Помогите! — донесся из коридора пронзительный крик Полины. — Кто-нибудь, сюда!

Мадам поднялась, едва не опрокинув чашку; несколько капель кофе попали ей на запястье, и она, даже не вытерев их, побежала на голос. Эжени ринулась за ней. Едва не отталкивая друг друга, они пронеслись по коридору, чтобы увидеть у самой лестницы Полину — и Жюли, лежащую у ее ног. Она упала навзничь, нелепо раскинув руки; лицо ее было бледно, глаза закрыты, а в уголках губ алели свежие кровавые пятна.

— Боже, — вырвалось у Эжени против воли. Думая, что сейчас упадет в обморок, она схватила Полину за локоть, и они застыли, вцепляясь друг в друга, наблюдая с почти священным ужасом, как Мадам порывисто склоняется над Жюли, прижимается к ее груди ухом.

— Она дышит, — проговорила она почти бесстрастно, поднимаясь. — Эжени, беги за врачом. Полина, помоги мне отнести ее в спальню.

Отмирая, Полина шагнула к ней, подхватила бесчувственное тело под руки. Эжени, решив не терять ни секунды, бросилась к ступеням — но одну секунду все же потеряла, случайно перехватив взгляд Мадам и заметив, что тот пуст, темен и не выражает ничего, как у человека мертвецки пьяного или лишившегося рассудка. Мадам показалась в тот момент не более чем оцепенелым подобием человека, и Эжени, предчувствуя, что не должна была видеть этого, поспешно кинулась вниз.

Врач провел в комнате Жюли никак не меньше часа, и за это время Эжени успела передумать столько, что удивлялась, как ее голова не разорвалась на части. Все свои душевные силы она употребляла на то, чтобы верить в лучший исход и передавать веру эту всем остальным, но тщетно: подавленно молчали как Полина с Дезире, так и успевшая прошмыгнуть в дом Лили. Взглянув на нее, Эжени вспомнила, что давно хотела расспросить ее о том, как проходят ее сеансы, но сейчас, конечно, было не время — да и все, кроме грядущего врачебного вердикта, казалось в этот тягостно бесконечный момент ненужным, неважным, никчемным.

Наконец, когда ожидание стало нестерпимым, и Эжени почувствовала, что сейчас начнет грызть собственную руку или край стола, наверху хлопнула дверь и послышались шаги; врач спускался первым, за ним ступала Мадам, и по ее поджатым губам, сосредоточенному прищуру и сжатым в кулаки ладоням Эжени поняла, что последним надеждам лучше истаять, как дым, прежде чем они окажутся безжалостно втоптанными в истинное положение вещей.

— Тяжелая форма гриппа, — объявил врач, стараясь смотреть поверх голов всех собравшихся и из-за этого приобретая вид плохого актера, не выучившего роль. — Крайне заразная. Мадемуазель Жюли необходим полный покой в течение нескольких дней. Возможно, и недель.

Полина тихо ахнула. Лили шмыгнула носом, и Дезире тут же сделала точно самое, точно повторяя за ней. Эжени осталась недвижима. В том, что врач кривит душой, она не сомневалась ни секунды, и все свое внимание употребляла на то, чтобы попробовать отыскать какие-то намеки на правду в лице Мадам. Но та стояла, как нарочно, в тени, и безучастно смотрела прямо перед собою; когда врач, попрощавшись, ушел, она сделала попытку удалиться к себе, но Эжени не дала ей этого сделать. Оставив остальных взволнованно перешептываться внизу, она выбежала из дома следом за Мадам и, ничуть не церемонясь, схватила ее за руку у самой двери.

— Что тебе еще? — спросила Мадам с безграничной усталостью, оборачиваясь и видя, кто стоит перед ней. — Ты не слышала, что сказал месье Дюбуа?

— У него плохо получается лгать, — резко сказала Эжени, насупившись и упрямо глядя Мадам в глаза. — Что с Жюли?

— Эжени, — начала Мадам, но та не дала ей договорить.

— Что с Жюли? Я хочу знать! Я имею право знать!

— Слишком много вопросов, — процедила Мадам, оглядываясь по сторонам в явственном стремлении понять, не является ли кто-то нечаянным свидетелем их разговора. — Впрочем, разве можно ждать от тебя чего-то другого?..

Эжени крепче вцепилась в ее запястье, давая понять, что не отступит ни на шаг, пока не получит ответа, и не потерпит никаких попыток ускользнуть от него. Мадам, кажется, в полной мере это осознавала: с тяжелым вздохом она отворила дверь своего жилища и жестом пригласила Эжени следовать за собой.

— Поговорим внутри. Не хочу, чтобы нас слышали.

Когда они оказались в коридоре, Мадам заперла дверь со всей тщательностью, точно к ним порывались вломиться; Эжени наблюдала за ней, скрестив на груди руки.

— Итак? — спросила она, когда ей показалось, что молчание чрезмерно затянулось. Мадам прошла мимо нее к одному из кресел, на которых обычно располагались ее гости, если им приходилось ждать, пока к ним выйдет хозяйка, тяжело опустилась в него и сжала пальцами виски, как если бы ее мучила мигрень.

— Конечно, ни о каком гриппе речи не идет, — произнесла она, закрывая глаза. — О, если бы это был грипп!

— Тогда что? — Эжени порывисто приблизилась к ней, опустилась рядом, легко накрыла ладонями ее колени. — Это что-то ужасное? Поделитесь со мной. Клянусь, я не скажу никому.

С явным усилием Мадам размежила веки, и несколько мгновений они смотрели друг на друга в молчании. Наконец Мадам неторопливо, будто смакуя каждую секунду промедления, извлекла из кармана платья что-то небольшое и блестящее, чтобы протянуть его Эжени; та недоуменно моргнула, когда поняла, что ей отдали почти опустошенную склянку из тех, что можно было без труда купить в любой аптеке. На дне еще оставалось немного порошка; Эжени встряхнула склянку, наблюдая, как на стенках остаются белесые следы.

— Я не понимаю… — протянула она, изучив этикетку. — Это же…

— Кокаин, — ответила за нее Мадам, сопроводив свои слова невеселым смешком. — В малых дозах он успокаивает нервы и унимает приступы неврастении. Но наша Жюли, как сказал месье Дюбуа, за один раз употребляла никак не меньше десяти обычных доз и запивала это выдержанным коньяком.

Эжени почувствовала, как вся кровь отливает у нее от лица.

— Не может быть, — вырвалось у нее очень глупо и неуместно. — Неужели Жюли…