Чтение онлайн

«Раньше! Раньше! Раньше! — оглушительно заорал Нино. — Знаешь, что я скажу тебе, Ремо? Время не ждет! — и звонким, высоким голосом он пропел: „Ивана играет на балалайке и все еще ждет…“ Понял, Ремо, это моя жизнь, а не их, не начальников. Мне на них наплевать! Понял, Ремо, я хочу жи-и-ть!» — завопил Нино, как пожарная сирена.

На эту тему он заговорил еще раз уже на новой квартире Иды на улице Бодони, куда он заехал на своем «Триумфе» после очередной стычки с товарищем Ремо. Как бы продолжая спорить, он шумно ходил по кухне огромными шагами. Говорил он один, а единственными слушателями его были Ида и Узеппе, которые молча сидели в углу. Нино с яростью повторил, что Сталин оказался таким же начальником, как и другие. Ведь известно, что он перемигнулся с Гитлером — и оба надули Польшу!

А недавно разве Сталин не воспользовался нокаутом Японии и не прыгнул на нее? Сталин и прочие начальники — одна шайка: перемигиваются, чтобы надуть других и друг друга. А он, Нино, на них плюет. Нино хочет жить, хочет уплетать жизнь за обе щеки, мир вокруг, всю вселенную с солнцами, лунами и планетами! Сейчас, в 1946 году, сила у Америки, ну, а революция — ясно, что она наступит не скоро. «Может, она наступит через сто лет. А мне двадцать, и я хочу жить сейчас. Поговорим об этом через сто лет, когда мне будет сто двадцать!». А пока он хочет стать очень богатым, мультимиллиардером, улететь в Америку на собственном суперроскошном самолете. Он возьмет с собой и Узеппе: «Эй, Узеппе, хочешь на аэроплане в Америку?» — «Да, да, да!» — «Тогда поехали! Революции сейчас не будет, потому что в Италии хозяйничают американцы, а „они ее не хотят“. — Да и Сталин не хочет, потому что он тоже империалист, как и американцы. Россия — такая же империалистическая страна, как и Америка, только ее империя там — на Востоке, а тут, на Западе, империя американцев. Их ссоры — одно притворство. Они перемигнутся — и вот уже добыча разделена: это — мое, это — твое, а если кто не выполнит условий, посмотрим, у кого лучше атомная бомба. Ну а остальные с балкона в бинокль смогут полюбоваться на взрыв. Начальники между собой всегда договорятся, все они друг другу кумовья. Ну а мне смешно на них глядеть! Я — король анархии, бандит, я вне закона! Я ограблю их банки! Конец начальникам! Я им их империей в рожу запущу!.. Эй, Узе, хочешь на мотоцикле покататься? Та-та-та! Та-та-та! Теперь ты уже и „д“ не выговариваешь? Поехали, Узеппе, поехали, поехали, поехали!» И двое ненормальных вылетают за дверь. Страшный рев рвущего с места мотоцикла заставляет обывателей выглянуть во двор. Все жители дома на улице Бодони высунулись из окон, чтобы посмотреть, как трогается с места «Триумф».

Новая квартира на улице Бодони, куда Ида и Узеппе переехали весной, состояла из двух комнат, из которых одна была совсем маленькая, чуть больше кладовки. Имелась также темная, без окон, прихожая, из которой одна дверь, слева, вела в туалет, тоже крохотный и без умывальника. Кухня находилась справа, в конце недлинного коридора, она выходила во двор, так же как и маленькая комнатка, а из окна большой комнаты виднелась площадь Святой Марии Освободительницы. На площади стояла церковь, украшенная мозаикой, которая казалась Иде красивой, потому что на солнце загоралась золотом.

Недалеко от дома находилась школа, в которой Ида раньше работала. Квартирка располагалась на последнем этаже, была угловой и выходила на общую террасу, где сушили белье. Это, а также планировка комнат, напоминало Иде ее прежнюю квартиру в квартале Сан Лоренцо.

Теперешний дом тоже был большим, еще больше, чем в Сан Лоренцо, с двумя дворами и многочисленными подъездами. Подъезд Иды был шестым. Во дворе росла пальма, и это ей тоже нравилось. Частью в рассрочку, частью у старьевщика она купила необходимую мебель — пока это были лишь стол и буфет для кухни, пара стульев, подержанный платяной шкаф да две сетки на ножках, которую старьевщик важно называл кроватями. Сетку, что пошире, Ида поставила в большую комнату, для себя и Узеппе, а другую, похуже, — в маленькую, надеясь, что Нино когда-нибудь будет там жить. Но он не выказывал ни малейшего намерения вернуться к матери и даже не говорил ей, где останавливается, когда приезжает в Рим. Однако она поняла, что у него не было постоянного жилья, он останавливался у женщины, далеко не всегда у одной и той же: связи Нино, как и в прошлом, были беспорядочными и короткими.

Кстати, два раза подряд в их с Узеппе поездках на мотоцикле участвовала девушка. Хоть звали ее Патрицией, была она обыкновенной простолюдинкой и работала на табачной фабрике. Она была красива, красивее, чем рыжеволосая подруга партизан, но очень боялась быстрой езды, каждый раз умоляя Нино ехать помедленнее. Он обещал, но не выполнял обещания и еще сильней наслаждался бешеной скоростью. Девушка цеплялась ему за талию, обезумев от страха, ее одежду и волосы развевал ветер, она кричала: «Убийца! Убийца!» Однажды на сельской дороге ее крики привлекли внимание двух полицейских на мотоциклах, которые, заподозрив похищение, заставили Нино остановиться. Однако Патриция, со смехом приводя себя в порядок, объяснила случившееся недоразумение и оправдала Нино в их глазах. Все посмеялись, полицейские даже извинились и вежливо попрощались, произнеся несколько галантных слов.

Казалось, Патриция специально говорила: «Не несись!», чтобы потом иметь право пугаться и кричать: «Убийца!» И на лужайке, за деревьями, где оба раза она с Нино лежала на земле, обнявшись, Патриция сначала отбивалась, кричала: «Отпусти! Помогите!» и пыталась прогнать Нино, давая ему оплеухи, кусая и молотя кулаками, но потом вдруг закрывала глаза и, улыбаясь, как святая на иконе, начинала бормотать: «Да, да, да… Ниннуццо… как хорошо… какой ты красивый…»

В первую поездку Патриция шепотом сказала Нино, что ее смущало присутствие малыша, который бродил поблизости на лужайке. Узеппе же не обращал никакого внимания на любовников, он уже столько раз видел, как занимались любовью жители барака в Пьетралате, особенно в последние, нервные для «Тысячи» дни. Сестра Мерчедес в ответ на его «посему?» объяснила, что это была спортивная борьба, финальные поединки. Узеппе, удовлетворившись ответом, больше не обращал на них никакого внимания. Однако во время первой поездки с Патрицией за город он забеспокоился, видя, как та бьет брата, и подбежал, готовый защитить его, но Нино сказал, смеясь: «Не видишь, мы играем? Погляди, какая она маленькая по сравнению со мной. Если захочу, я раздавлю ее одной левой». Узеппе успокоился. А Нино, зная наивность братика, нисколько не смущался, в какой бы момент его игры с Патрицией тот ни появлялся из-за деревьев. Во вторую поездку, увидев, что Узеппе писает неподалеку, Нино даже позвал его: «Иди сюда, покажи Патриции, какая у тебя тоже красивая птичка». Узеппе, не задумываясь, подошел и показал. «Когда вырастешь, — весело сказал Нино, — этой птичкой ты наделаешь кучу маленьких узеппчиков». Узеппе обрадовался новости, не задумываясь, как это может произойти: с таким же успехом Нино мог сказать ему, что будущие маленькие узеппчики вылетят у него из глаз. По правде говоря, Узеппе был живым опровержением теории профессора Фрейда (или исключением из правил?). Он, конечно, был маленьким мужчиной. Все у него в этом смысле было на месте, но пока (поверьте моему свидетельству) он интересовался своим мужским органом не больше, чем ушами или носом. Увиденные им ранее в бараке постельные сцены, как и нынешние объятия Нино и Патриции, возбуждали в нем беспокойства не больше, чем любовные похождения бедняжки Блица или воркование канареек Пеппиньелли. Все это ничуть не трогало его, какое-то таинственное внутреннее чувство давало ему понять, что эти события происходят за пределами его нынешнего маленького мира, на еще недоступном для него расстоянии, как проплывающие вверху облака. Он принимал их как данное, не останавливая на них своего внимания. У него было полно других дел, особенно за городом, на этих весенних лугах.

Однако девушки ему нравились, всякая казалась ему красавицей — и дурнушка Карулина, и рыжая красотка Мария, и теперешняя Патриция. Ему нравились цвет их кожи, мягкость их тела, их звонкие голоса и звук металлических браслетов и стеклянных бус при ходьбе. У Патриции были еще и длинные стеклянные сережки в виде виноградной грозди, ягодки которой, касаясь друг друга, издавали мелодичный звон. Перед тем как заняться любовью, Патриция снимала их и аккуратно клала в сумочку. Во вторую поездку Узеппе, носясь по траве, выскочил на поляну среди деревьев, где в этот момент Нино и Патриция после занятий любовью отдыхали, растянувшись на земле. Отяжелевший Нино распластался на девушке сверху, зарывшись лицом в траву. Его щека касалась щеки Патриции, которая лежала, раскинув руки в сторону, как блаженная мученица на кресте. Голова ее откинулась назад, черные, до бирюзового отблеска волосы были растрепаны. Глаза между подкрашенными тушью ресницами походили на две черные звезды, излучавшие холодный свет; в уголке левого глаза застыла слеза. Полуоткрытый рот в ореоле расплывшейся темной губной помады напоминал небольшую надкушенную сливу, из которой вытекал сок. Под кронами деревьев солнечный свет ложился на землю пятнами, поэтому казалось, что Патриция лежит на куске камчатной ткани. Она была такой красивой, что Узеппе прильнул к ней на мгновение и поцеловал руку у локтя. Потом, довольный, он снова убежал играть.

В тот момент любовники не обратили на него внимания, но позднее, когда они собирались возвращаться, Патриция, вероятно, вспомнила о жесте Узеппе и сказала Нино: «Мне нравится твой братик». (Позднее, правда, стало понятно, что она его к нему ревновала.) Потом она шутливо добавила: «Подари его мне. На что он тебе нужен? Вы даже и братьями-то не кажетесь: совершенно не похожи друг на друга». Нино ответил: «А у нас и на самом деле разные отцы: мой — арабский шейх, а его — китайский мандарин». И на этот раз Узеппе звонко рассмеялся шутке брата: ведь он прекрасно знал, что мандарины — это фрукты и, значит, дети у них — фруктики. Ничто кроме этого не поразило его в ответе брата. Впрочем, он весь уже дрожал от нетерпения забраться на мотоцикл, все остальное не имело для него никакого значения. Шуточный ответ Нино Патриции был единственным его намеком на загадочное происхождение Узеппе, который он позволил себе в присутствии малыша или Иды. Со дня самой первой встречи с младшим братиком в квартире в Сан Лоренцо Нино ни разу не пытался узнать что-нибудь о тайном приключении матери. У него была тяга ко всему скрытому, секретному, поэтому, возможно, ему нравилось иметь такого таинственного брата, появившегося вдруг неизвестно откуда, как если бы его действительно подобрали на улице, завернутого в тряпки.

Уже несколько месяцев Давиде Сегре жил в Мантуе в родительском доме, откуда время от времени писал письма Нино. Теперь уже было совершенно ясно, что никто из его семьи, вывезенной в лагерь в 1943 году, не выжил. Бабка по материнской линии, старая и больная, умерла в пути. Дед и родители были умерщвлены в газовой камере в ночь приезда в Освенцим, а сестра, которой было тогда семнадцать лет, угасла в том же лагере через несколько месяцев (кажется, в марте 1944-го).

По-видимому, в доме все это время кто-то жил, потому что среди прочего Давиде увидел на стенах картинки, которых раньше не было. В опустевших комнатах, наполовину свободных от мебели, было порядочно пыли, но не слишком много беспорядка. Большая часть обстановки и семейные реликвии были кем-то похищены. Другие оставались на своих обычных местах, там, где Давиде привык их видеть. Например, кукла с жеманным выражением лица, которую его сестра держала на верхней полке шкафа, все еще сидела там, в своей обычной позе, с пыльными волосами и открытыми стеклянными глазами.

Некоторые из безделушек были знакомы Давиде с раннего детства. Подростком он стал испытывать неприязнь к этим заурядным вещам, постоянно находящимся перед глазами и говорящим о какой-то убогой вечности, а сейчас вид их, переживших своих хозяев, был ему почти отвратителен, но у него не хватало духа трогать их, переставлять на другое место. Он оставил все, как было.

Теперь в пятикомнатной квартире он жил один. Недавно в город вернулся его дядя, отец того младшего двоюродного брата, которого в Риме спрятали монахи. В свое время ему и его семье удалось спастись. Однако Давиде никогда не общался с родственниками, этот дядя был для него чужим, ему не о чем было с ним разговаривать, он избегал его общества.