Чтение онлайн

Все части, кои располагались возле штаба корпуса, сгруппировались на возвышенностях шоссе по обе его стороны и ждут — стоят, сидят и курят.

Скоро показался легкий грузовик из-за поворота шоссе. Кто-то там скомандовал «смирно». Мы все повернули головы к машине и видим генерала Морозова, стоявшего на площадке грузовика. Он в шинели нараспашку и в погонах, но при нем два солдата без погон и с красными звездами на фуражках. Третий — в какой-то рабочей рубашке, в босяцкой кепке блином, на которой пришита красная матерчатая звезда. Мне показалось это галлюцинацией.

Трехтонный грузовичок остановился. Морозов быстро сходит с площадки машины. За ним соскакивают два красных солдата в новых гимнастерках и штанах защитного цвета, в простых солдатских сапогах. Они без шинелей.

Если бы снять звезды с их фуражек, также защитного цвета, это были бы писари штаба пехотного полка старых времен.

Они бодро и смело идут вслед за генералом Морозовым и активно, с улыбкой рассматривают лица казаков. Третий красноармеец, очень убогий видом и своим неизвестного цвета и покроя костюмом, остался стоять на камионе.

— Здорово, казаки! — громко произнес Морозов, остановившись.

— Здравия желаем, Ваше превосходительство! — громко, но не связно, как всякая толпа, ответили казаки, числом свыше 2 тысяч человек.

— Ну вот, казаки!.. Война окончена. Мы подписали с советским командованием мир, бояться вам их нечего. А каковы они — вам об этом скажут их комиссары, — так коротко, почти дословно, сказал нам всем тогда генерал Морозов.

При этом генерал жестом указал на двоих, сопровождавших его.

«Вот с чем прибыл он в наш Казачий стан», — горькой иронией пронеслось в моей голове.

Передний из них, маленький блондин лет тридцати, тип латыша (совершенно белобрысый), но с интеллигентным лицом, быстро поднял руку вверх и смело выкрикнул:

— Товарищи казаки!.. Зачем строй?.. Быстро ко мне сомкнитесь и поговорим по душам!

От этих его слов на меня «екнуло» 17-м годом. Ну вот и митинг, от которых мы не только отвыкли, но и презирали их.

Мы все в погонах. С толпой казаков и офицеры окружают комиссаров. Они оба взошли на площадку камиона и начали. Начали говорить те же слова, что и в месяцы революции.

— А теперь скажет слово военком 34-й красной дивизии товарищ Рабинович, — закончил свою речь белобрысый.

Рабинович, словно обрадовавшись своей очереди, как застоявшийся конь, быстро стал впереди говорившего, окинул казаков торжествующе-победным взглядом и тонким фальцетом запищал, защебетал, заговорил.

Выше среднего роста, стройный, красивый брюнет с ловкими манерами, с экспансивностью южанина; содержание его речи — все та же агитация: «революция, товарищ Ленин и пр., и пр.» — то, от чего мы давно отвыкли и что теперь внушало моей душе и отвращение, и страх.

Казаки слушали молча. Я смотрел в их лица и читал на них то же, что ощущал и в своем сердце.

«Проп-пали, проп-пали мы», — думал я тогда. Революция, советская республика, красная власть навалились опять на нас всем своим отвратительным существом!..

— А в доказательство того, что у нас в армии порядок, слово скажет ваш же кубанский есаул, командир роты нашей 34-й дивизии, — вдруг заканчивает Рабинович и жестом указывает на ту несчастную фигуру в неопределенного цвета и покроя одежде.

Это заявление произвело на всех нас впечатление. Все широко открыли глаза на своего кубанского есаула, командира красной роты, который своим видом и костюмом был вылитый босяк с Дубинки, что под Екатеринодаром.

— Товарищи казаки!.. Я есаул 10-го Кубанского пластунского батальона Великой войны! Может быть, кто тут из вас есть, служивший в этом батальоне — то он может это подтвердить!

Это заявление произвело особенную сенсацию на казаков. Все как-то притихли от такой неожиданности.

— А ну-ка, сними свой картуз! — кто-то резко и недружелюбно выкрикнул, как бы желая разоблачить «этого самозванца», глянув в его открытое лицо.

И есаул снял послушно свою кепку и медленно повел по сторонам голову, будто ища знакомых казаков и офицеров и показывая свое лицо «в натуральном виде».

— Ваня-а! — крикнул рядом со мной стоявший друг детства, бывший учитель, а теперь сотник 10-го пластунского батальона еще с Великой войны, Гриня Белоусов.

Сомнений не стало: это был, действительно, наш кубанский есаул-пластун. Речь его не была так связна, как предыдущих комиссаров. Он говорил только об армии, в которую попал случайно в Екатеринодаре при отступлении. Он командует ротой. Уговаривал казаков «ничего не бояться» и спокойно ждать событий. Это произвело на казаков большее впечатление, чем слова предыдущих ораторов.

Речи закончены. Комиссары хотели говорить с казаками уже «почастному» и задавать им вопросы. Это была «их служба».

После всего этого генерал Морозов с комиссарами двинулся на Адлер, чтобы говорить с полками, находившимися там, а нам позволили оставить у себя есаула, чтобы ближе познакомиться с порядками в Красной армии. И он рассказал нам, что его часть отходила через Ека-теринодар. Он побежал на Дубинку попрощаться с женой, но когда бежал обратно — мост через Кубань был взорван и он наткнулся на красных. Быстро перескочив через забор, скрылся в каком-то дворе и, отсидевшись, вечером вернулся к семье. На следующий день — регистрация офицеров. Их было много. Его, как и других, поставили в строй. И с тех пор «он гнал своих же, белых» в составе 34-й красной дивизии.

Его оценка Красной армии была менее оптимистична, чем у комиссаров. Но «все же порядок, безусловно, есть. Кормят хорошо. Комиссары мало вмешиваются в строевое дело, и красноармейцы слушаются своих командиров. Вне строя, конечно, все равны», — закончил он.

Он сказал больше положительное о Красной армии, но наблюдательный человек заметил бы в этом и многое отрицательное. Во всяком случае, его выступление сыграло только на руку красным. Фамилию его забыл.

Я не мог понять — почему красные медлили? Уже прошло 3 дня после ультиматума «о сдаче», а мы все еще остаемся вооруженными. Тянул ли время Морозов, чтобы было возможно «спасаться каждому, как кто может», или красные, ввиду своей малочисленности, боялись вступить в вооруженную и многочисленную зону казаков? Не знаю.

Приезд комиссаров произвел на меня тяжелое впечатление. Я высказал офицерам полка свои мрачные мысли. И видел, что все они были не в радркном настроении. Но мы не знали — что же нам делать? Куда идти? Как спасаться? Спасаться, конечно, с полком, но не в одиночку. Мы пали духом. И появись сейчас корабли из Крыма — все двинулись бы к погрузке!

Разрушительная сила почему-то всегда сильнее созидательной. И как уговаривали эти комиссары! И конечно, действовали на исстрадавшуюся душу казака. Да и не могут ли не действовать на нее такие слова, которые они говорили, взывая к казакам: «Вас советская власть не тронет. Вы будете по-прежнему трудиться на своей земле. Вас мы даже не возьмем в Красную армию. Идите и работайте дома и живите со своими семьями спокойно».