Чтение онлайн

Он достал из-за пояса стеклянный флакончик с ядом и положил его на ладонь мальчика. Тот подвесил его к аграфу, спрятанному в спадающей направо пряди волос. Такая прическа была обычной для несовершеннолетних.

После этого мальчик повернулись к Ануне и ощупал ее лицо, знакомясь с ней. Девушка схватила его потную ладошку с тяжелым чувством, что посылает этого мальчика на верную смерть.

— Не бойтесь, прекрасная женщина, — сказал малыш. — Все будет хорошо… Как бы то ни было, мы с братом предпочитаем лучше умереть, чем продолжать целовать номарха…

— Очень хорошо, — оборвал его Нетуб, — сказано здорово, но не забывай: если Анахотеп захочет превратить тебя в живой кубок, не вздумай проглотить ни капли вина. Лак добыт из камеди. У него приятный вкус, похожий на вкус засахаренных палочек папируса. Ты любишь эти палочки?

— Да, — дружно ответили ребята улыбаясь.

Ануна дрожала от скрытой ярости. Ей казалось, что она никогда никого так сильно не ненавидела.

— Умоляю вас, — простонала мать, — сейчас же уходите. Стража вот-вот придет, а мне еще надо смазать рты мальчикам на тот случай, если… Да защитят нас боги.

И она нагнулась, чтобы поцеловать руку Нетуба Ашры. Минутой позже бандит и девушка уже были на улице.

— Как эта женщина может благодарить тебя за то, что ты посылаешь ее сыновей на смерть? — возмутилась Ануна. — Ты подлец.

— Тихо, — шепнул Нетуб. — Подлец не я, а Анахотеп. Тебе известно только то, что номарх довольствуется игрой с малышами в живые стаканчики… Но помимо этого он делает с ними такое, чего ты не можешь даже вообразить… И поверь мне: они готовы пойти на смерть, лишь бы избавиться от всего этого.

Анахотеп находился в мрачном расположении духа, и даже длительное пересчитывание мумий его спутников, которых он собирался забрать с собой в свое последнее путешествие, в этот вечер не развеселило его. В конце ночной прогулки он по привычке вошел в тайные апартаменты Томака, своего двойника, оставив за дверью мальчишек, служивших ему «живыми посохами». Странно, но вопреки обычаю он застал Томака бодрым и даже возбужденным благосклонностью, проявленной к нему одной из женщин гарема, двенадцатилетней нубийкой, недавно приобретенной визирем Панахемебом.

Около часа оба старика вели вялую беседу того же содержания, что и тридцать лет тому назад. Точнее сказать, они говорили сами с собою, сидя в разных углах комнаты, повторяли свои мысли, в которых не было ни теплоты, ни поддержки. Анахотеп не мог найти оправдания своей глухой злобы к двойнику, злобы, сотканной из противоречивых чувств, поскольку он одновременно обвинял Томака в том, что тот является отражением ужасного номарха, и в том, что тот сохранил лучшую физическую форму. Он вдруг спросил себя, чего ради он слушает разглагольствования этого старика о шелковистой коже какой-то куртизанки. Неужели этот старый скелет еще не устал от постельных игрищ?

«Если только он не рассказывает мне это с единственной целью — досадить… — подумал номарх. — От него всего можно ожидать».

Он был раздражен, недоволен тем, что, в конечном счете, мог говорить только с этой карикатурой на самого себя, чьи обороты речи и манеры казались ему смешными, но и вызывали тайное беспокойство, так как, возможно, были лишь отражением его собственного кокетства. Он сердился на себя за то, что не смог удержаться и пришел сюда к этому живому зеркалу, в котором видел самого себя. Неужели он так стар и уродлив? Или жизнь слишком быстро прошла?

Непонятный страх вполз в его желудок, невидимой змеей обвился вокруг грудной клетки, мешая дышать.

Больше всего он сожалел, что не смог сдержать свой язык, так как ему нужно было выговориться, и он болтал без умолку и, сам не осознавая того, выбалтывал свои сокровенные мысли.

«В любом случае это уже не имеет значения, — сказал он себе. — У этого кретина все равно не хватит мозгов, чтобы меня понять. Говорить с ним — все равно, что говорить с собакой… Нет никакой опасности…»

Однако он стыдился того, что нуждался в подобной компании. Такому человеку, как он, слушатели не нужны. Человеку вроде него достаточно быть наедине с собой и наслаждаться собственным умом.

«В свое время, — подумал он, — тебе вполне хватало одиночества для воспоминаний о своих победах и хитроумных маневрах. Целыми вечерами ты, погрузившись в себя, удивлялся своей ловкости. Почему же сейчас тебе этого недостаточно?»

Он презирал себя за то, что его влекло к этому крестьянину, рыбоеду, которого он, словно обезьяну, научил нескольким фокусам.

«Кто из нас двоих подражает другому? — вдруг спросил он себя. — Конечно, он изучает меня, поскольку его задача — быть принятым за номарха… Но не делаю ли я то же самое, сам того не осознавая? Когда я выхожу отсюда, мне иногда кажется, что я копирую его походку, более уверенную, чем у меня, что осанка моя становится похожей на его, потому что мне кажется, что у него более величественный вид.

Я нанял его, чтобы он выдавал себя за меня, и, может быть, именно поэтому в конечном счете сам стал его двойником.

Не лучший ли он Анахотеп, чем я? Я поддаюсь его влиянию, тогда как должно быть наоборот… Я бегу за ним, чтобы не отстать. Он заставляет меня ускорять шаг… Это недопустимо. Это абсурд».

С годами каждый из них стал нуждаться в другом. Как-то незаметно случилось так, что ловкая выдумка превратилась в привычку, а та мало-помалу перешла в необходимость. Необходимость, которой номарх всегда стыдился.

«Он мне завидует, — говорил себе Анахотеп, — но, что уж тут скрывать, я тоже ему завидую. Каждый из нас в глубине души уверен, что другому повезло больше. А в действительности мы всего лишь два глупых старика. Еще немного, и мы бросимся вырывать друг у друга последние волосы, подеремся, как рыночные торговцы».

Он вздохнул и поднес к губам кубок. Тот оказался пуст. Он захотел его наполнить, но кувшин тоже оказался пустым.

«Я пьян, — подумал Анахотеп. — Потому-то и вертятся в моей голове глупые мысли».

Он поколебался, не зная, на что решиться. Лечь спать? Нет! Сон опять убежит от него, как всегда. Да к тому же еще рановато закрывать глаза.

Он собрался хлопнуть в ладоши, чтобы позвать слуг, но спохватился, вспомнив, что находится в тайном убежище Томака и ни один раб не имеет права переступить порог крипта.

Номарх встал, покряхтывая и проклиная свой ревматизм; ему захотелось выпить, и придется самому идти за новым кувшином, так как Томак был еще пьянее его и совершенно неспособен оторвать руки от ручек кресла с львиной головой.