Чтение онлайн

Заговорённые клады любят прикидываться самыми неподходящими вещами. Вот как восковой горящей свечой в топком месте.

Едва дышать не перестал - так громко сердце забилось, Гришаня прошёл на болото. Даже палку, путь прощупывать, не выломал. Глаз от свечи не отводил.

Нахлебав полные портки воды, правый сапог едва в трясине не оставив, парень подковылял к свече и присел подле неё на колени. Вынул из-за пазухи веточку разрыв-травы. Ахнул. Каждый синенький цветок раскрылся, заблагоухал сладко. Листики посвежели, будто бы брал Гришаня веточку с кочки, сию минуту. Прикоснулся он нежно листиками и цветиками разрыв-травы к свече, попросил любезный кладик раскрыться. Свечка тоненько хихикнула и обернулась в перстень с рубином. Гришаня тот перстень подымать остерёгся. Прикоснулся к нему веточкой разрыв-травы, строго-настрого повелел кладу раскрыться и не дурить. Перстень звонко захохотал и обернулся в болотный ручей. Испугался Гришаня, что потеряет ручей из виду среди болотной водицы, вошёл в него сапогами. Холод пробрал до костей, внутренности ожёг. А как руку коченеющую потянул - веточку в колдовской ручей опустить - увидал, как трава вкруг пожухла, мох побелел, а брусника с морошкой сникли и пожелтели. Прикоснулся веточкой к воде, прохрипел, чтобы клад раскрывался.

Тоненько заверещал ручей, обернулся в матёрого бобра, прямо по грудь Гришане. Оскалился бобёр, фыркнул, прыгнул, вынырнул к Гришане за спину, подсёк колени хвостом, с ног сшиб, обхватил лапами, повлёк под воду. Улучил парень момент, чтобы коснуться веточкой до когтистой передней, да ни слова не сумел под водой вымолвить, не повелел кладу-бобру раскрыться. Только тины наглотал. Дух едва не испустил.

Когда Гришаня решился разожмурить глаза, первой увидел он горящую свечу. Свеча стояла на обтёсанном остове осины. Сам Гришаня полулежал напротив на мшистой коряге. Под ногами текла вода. Белёсый и крапчатый осиновый остов входил в основание столь причудливо сваленных веток и стволов, что они, поросшие лишайником и проложенные илом, образовывали округлый свод.

– В хатке бобровой, - сообразил Гришаня.

Веточку не обронил!

Он попытался осторожно прощупать возле коряги дно - илистое, полное ломтиков коры и заточенных бобровыми резцами веток - плыть ему до свечи или сумеет дошагать? Свечка тоненько захихикала. А Гришаня онемел, как увидел, что по взмученной им воде плыли через хатку две чёрные змеи. Выкарабкались наверх, улеглись двумя кольцами по обе стороны свечки.

– Не по силам тебе мой затвор, - сказала свеча.

Голос у неё оказался звонким, как и смех, но притом глубоким, тёплым, медовым.

– Не по силам, - кивнул Гришаня.

– А хочешь, отворю я затвор, вручу тебе сокровище, отдамся?
– спросила свеча.

– Ещё бы, - вздохнул Гришаня.

– Дам я задание, - сказала свеча, - Выполнишь его, и клад твой.

– Давай, - кивнул Гришаня.

– Слушай. Надо будет тебе до рассвета обернуться - собрать в ладанку земли у Шехонь реки, отнести её в Княжич-городок и отдать разбойнику Базаю.

– Не в человеческих это силах, - вздохнул Гришаня, - Мне до одной Шехони токма день ковылять.

Пока свечка не гаснет, парень оглядывал стены бобровой хатки. Где здесь выход? Как же бобёр к себе домой попадает?

– Не придётся тебе на человеческие силы полагаться, - сказала свеча, - Ты через тот валун, к которому восемь раз выходил, перекувыркнись, в кукушку обратишься. Хватит тебе времени до Шехонь реки долететь напрямик, ладанку сплести и до Княжич-городка к утру добраться. А когда возвратишься к тому валуну, перелетишь поперёк него трижды, снова сделаешься человеком.

– Можно попробовать, - кивнул Гришаня, - Скажи мне только, сколько земли надо в ладанку собрать и как выбирать подходящую.

– Подбери любую, - отвечала свеча, - Вся она - мать родна земля разбойнику Базаю. Собери, сколько в клювике унесёшь. Важно тебе до рассвета в Княжиче быть.

– По рукам, - согласился Гришаня, - Выводи из хатки.

– Дунь на меня и входи с головой под воду. Подхватит ручей. Вынесет через бобровый лаз, из-под купола хатки, по воде прибрежной, по воде болотной прямо к валуну.

5. Оборотень

В колдовском ручье Гришаня не успел нахлебаться воды. Лишь обомлел и продрог. Решившись открыть глаза, он обнаружил себя возле знакомого валуна. До ближайшей сырости, не считая лужиц с одежды, было несколько шагов.

Уговор дороже денег. Гришаня обошёл валун. Присмотрелся, приладился, как не расшибиться до того, как обернётся в птицу. Замахнулся было ко лбу, но не решился креститься перед кувырком.

– Я в косую кукушку превращусь! Разобьюсь о стволы, - успел он прошептать до того, как обнаружил себя над болотом.

У валуна осталась одежда со спрятанной в рубахе веточкой разрыв-травы. Ни бобровые хатки, ни подпиленные осины с высоты не проглядывались. Та хатка оказалась затвором у клада.

Ветерок, не слышный внизу, гладил Гришане пёрышки. Крылья уверенно находили воздушные струи, по которым его новое тельце неслось будто бы на разогнавшихся с горы салазках.

Взмыв повыше, Гришаня разыскал силуэты купеческого дома и церкви в Никольском. Попримерялся левым глазом, попримерялся правым. Птичье зрение не косило, не сбивало с лёту, не подвело.

– Перекреститься не чем, - думал Гришаня.

Взмыв ещё повыше, он нашёл, как строить курс на Шехонь.

Глади речушек и рек серебрились в лунном свете. Зная, коя из них в кою впадёт, и где расположены пристани, Гришаня реку Шехонь вычислил. Коль скоро только сумел? Ночи-то коротки больно. Княжич будет искать труднее. Издали не разглядишь, многовёрстных изгибов берега, мимо коих не промахнёшься, у города нет.

Пролетая над Великим селом, Гришаня слышал, как во флигеле барской усадьбы пробило час. По тому выходило, что бобровую хатку он покинул около полуночи. Считается ли, что он занырнул на выход, не перекрестившись, если сама хатка была наваждением? Поможет ли избежать беды птичье тело? Мало ли на какой ветер кто-то там чего ночью сделал! Он-то теперь с ветерка на ветерок. Колдуны несчастные, как козявки малюсенькие, далеко у него под крылом.

– Ку! Ку! Ку!
– запричитал Гришаня.

Лунный свет для него померк. Над хребтом нависали когти.

– У таких когтей и крылья большие, - сообразил Гришаня.

Вынырнул с ветерка на ветерок. Выхлопывая себя вниз, вверх и вбок, до боли, до жара в грудине, он вывернул из-под когтей к колокольне и, едва не прочертив клювом по стене, устремился в просвет винтовой лестницы. Нашёл уголок затихариться. Сова отстала. Гришаня успел разглядеть, что это была она.

Уговор дороже денег. Прислушиваясь и оглядываясь, он выкарабкался на крышу колокольни, взмыл повыше и взял курс на Шехонь. После пережитого сильно захотелось есть. Приближаться к лесу Гришаня боялся. В огородах ожидал встретить кошек. Только вперёд. Высвистывая из нутра воздух, опуская ноющей грудкой крылья до попутного потока, он обещал себе обязательно подкрепиться, пока будет мастерить ладанку и собирать в неё крупицы земли.

По пути от Великого села до Шехони никто Гришаню не обижал, никто на него не охотился. Значит, решил он, ждёт его Шехонь за ладанкой. Бережёт. Тем сильнее ограждает от бед, чем ближе он к ней подлетает.

На реке оказалось чуть ветрено и тихо. Рыба только порой булькала, запускала по глади круги. Шебуршали в траве полуночные гусеницы и жуки. Их Гришаня жадно склёвывал. Унимал трепет в обессилевшей грудке - самая дальняя часть полёта ждала ещё впереди. Заедал он, не разбирая пород насекомых, пережитый над Великим селом ужас. Потом лишь, окрепнув, выбирал себе склюнуть самых мохнатеньких из гусениц.