Чтение онлайн

В общем, надо сказать, что с основными принципами этой игрушки все более или менее определилось. Сперва непривычно и трудно было, потому что все не по-людски. Вот, к примеру, шахматы — фигурки тебе полностью подвластны, а ситуация на доске — нет. Здесь же ровно наоборот, и психологически дико трудно привыкнуть — ситуацию создаешь сам, а фигурки в ней ведут себя, как хотят.

Типа шахматный этюд, где комбинация выстроена, а живые фигурки сами собой тыкаются в разные стороны и пытаются изобразить мат в три хода.

Только данным фигуркам про мой конечный интерес в этой игре ничего не известно, да и кто их знает, чего они удумают если я это знание в них сейчас начну впихивать. А поэтому, если я не хочу разыгрывать с ними бесконечное число этюдов с непредсказуемым исходом, надо так исхитриться, чтобы на каждом уровне их свободный выбор все сильнее ограничивался.

Вот! Нужно ввести еще один элемент. Такой элемент, поведение которого было бы мне полностью подвластно. Чтобы в нужный момент этот элемент вмешался в игру и резко подтолкнул, так сказать, в нужном направлении.

Это еще один персонаж должен быть, которого раньше не было.

Ах ты, черт! Любой, кого я сейчас введу в игру, будет подчиняться тем же правилам. Вот ведь зараза… мне двоих, которые своевольничают, уже выше крыши, еще только не хватает с третьим управляться, да и не пришлось бы еще возвращаться на нулевой уровень и придумывать для него отдельную историю.

Ау, Элиза!

Я: «МОЖНО ЛИ ВВЕСТИ В ИГРУ НОВОГО ПЕРСОНАЖА ПРЯМО СЕЙЧАС?»

Элиза: «МОЖНО».

Я: «КАК ОН СЕБЯ БУДЕТ ВЕСТИ?»

Элиза: «НЕПРЕДСКАЗУЕМО».

Я: «МОЖНО ЛИ СДЕЛАТЬ ЕГО ПОВЕДЕНИЕ БОЛЕЕ ПРЕДСКАЗУЕМЫМ?»

Элиза: «ДА».

Я: «БОЛЕЕ ПРЕДСКАЗУЕМЫМ, ЧЕМ У ЭТИХ ДВОИХ?» Элиза: «ДА».

Я: «ВПОЛНЕ ПРЕДСКАЗУЕМЫМ?»

Элиза: «ДА».

Я: «А УПРАВЛЯЕМЫМ?»

Элиза: «МОЖНО».

Я: «ПОЛНОСТЬЮ УПРАВЛЯЕМЫМ?»

Элиза: «МОЖНО, НО ЕСТЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ».

Я: «КАКИЕ?»

Элиза: «ТАКОЙ ПЕРСОНАЖ МОЖЕТ БЫТЬ ТОЛЬКО ОДИН».

Я: «А МНЕ БОЛЬШЕ И НЕ НАДО».

Элиза: «ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВВЕСТИ В ИГРУ ЭТОГО ПЕРСОНАЖА».

Я: «А КТО МОЖЕТ?»

Элиза: «Я».

Я: «ОН ТОЧНО БУДЕТ ДЕЛАТЬ, ЧТО Я СКАЖУ? ИСПОЛНЯТЬ МОЮ ВОЛЮ?»

Элиза: «ДА».

Я: «ОТЛИЧНО! ВВОДИ!»

Элиза: «ПРОШУ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НА ВВОД».

Я: «ДОПОЛНИТЕЛЬНО ПОДТВЕРЖДАЮ».

Элиза: «ИСПОЛНЕНО».

Я: «НУ И КТО ЭТОТ ПЕРСОНАЖ»?

Элиза: «ТЫ».

Я: «КТО?»

Элиза: «ТЫ».

Во как! И действительно — что-то щелкнуло, сверкнуло и появился на экране я собственной персоной, в майке, джинсах и тапочках. Сижу экранный я в кожаном кресле, которое почему-то оказалось на улице, а вокруг сплошная московская новостройка, из земли железяки торчат, и мусор по ветру летает.

Здорово как — тут я и там, в компьютере, тоже я. Если я, который тут, только захочу, к примеру, с кресла встать, то я, который там, тут же и встанет. Я, который тут, захотел встать, но продолжаю сидеть, а он, который там, встал-таки и идет не спеша к подъезду девятиэтажки.

Как-то ведь я уже размышлял об этом, представляя себе разрезанного на две половинки дождевого червяка. Хорошо бы, дескать, чтобы и человек так мог: делиться на тождественные части, а чтобы каждая часть это он сам и был.

Вот ведь что интересно — если бы вдруг забегали по экрану люди с чугунными мордами и захомутали меня, который там, они от меня, который здесь, отстали бы навсегда или нет?

Это вряд ли. Ладно. Играем дальше.

Сразу же после того первомайского застолья Вера Семеновна и родители Людки стали серьезно задумываться о судьбе молодой пары. У них, наверное, было что-то вроде военного совета. Их при этом мало интересовало, сколько придется потратить на собственно торжество и подготовку к нему. Дело в том, что у Фролыча были собственные деньги. Много денег. У меня их могло бы быть не меньше, но я почти все заработанное в стройотрядах сдал в семейную кассу. А Фролыч не сдал, потому что там и так уже не помещалось.

Стройотрядовская закалка — это великая вещь. Совершенно бесценный опыт. Потом, в новое время, многие, пробившиеся наверх, могли честно сказать большое человеческое спасибо зеленой стройотрядовской форме. Если они, конечно, не особо увлекались таежной и прочей романтикой, не орали до утра песни у костра под гитару и не уводили в ночь однокурсниц под предлогом послушать тишину, а смотрели вокруг внимательно и пытались понять, как устроена жизнь. По каким правилам эта жизнь функционирует.

Слева шифер, справа цемент, в часе езды карьер с песком, на складе доски, на базе гвозди, в соседнем детском садике в сарае залежи столярки, завезенной под будущий ремонт, который не включен в смету. Собери все это в одном месте, и ты — король. Потому что только ты сможешь хоть что-то построить. А они — те у кого цемент и шифер — не смогут никогда в жизни. Из одного цемента или из одного только шифера не то что дом, но и коровник захудалый построить не получится. Да они и не собираются строить, потому что они все это свое богатство получили по разнарядкам и фондам и сидят на нем, как Плюшкины. Загорают.

А мы на два месяца приехали, нам с ними загорать несподручно. Нам строить надо, а не из чего.

Вот тут и начиналось самое главное, надежно упрятанное за создающим уют дымом костра и песнями про милую мою, солнышко лесное. Шифер сюда, кирпич туда, ящик водки сверху — и завтра пять самосвалов с песком дымят под штабным окошком.

— Дык что ж я скажу, когда спросят?

— Дык то и скажи! Сгнила столярка твоя. Списали подчистую. Понятно или еще повторить?

Нас Уголовный кодекс тогда не волновал, хотя все статьи, которые про хозяйственные преступления, мы нарушали практически в открытую, весело и с энтузиазмом. Не себе ж берем, не воруем — мы дома строим. Да и команда была — не трогать. Это в новые времена журналисты вдруг хором заговорили про крышевание, будто Америку открыли. А на самом деле каждый командир отряда, если хотел, чтобы его ребята хоть что-то кроме харчей заработали, по три, а то и по четыре липовых прорабских ставки держал для вышестоящих линейных штабов.

Отсюда и невиданные по советским временам заработки — по три тысячи, по четыре с половиной. Помню, как я в Иркутске встречал наших — решили перед возвращением домой по Байкалу прокатиться, и я выехал квартирьером. В гостиницу не попал, спал в парке на лавочке. В телогрейке, в ватных штанах, по карманам рассовано семьдесят тысяч рублей в банковских упаковках — зарплата на двадцать человек, взятая с вечера в банке.

А на последнем в нашей студенческой жизни выезде, это летом перед свадьбой было, мы вообще взяли рекордный заработок — по шесть тысяч. Это было на Припяти, где мы с Фролычем оказались в разных бригадах — он на жилом объекте, а я — на промышленном. Занимались одним и тем же: он заливал фундамент, и я заливал фундамент. Разница была только в том, что ко мне на объект самосвалы шли, построившись в затылок, без разрыва в цепочке, а к нему поутру один придет, а дальше можно загорать.

Но поскольку основной заработок был как раз на жилье, то это мы отрегулировали: по три-четыре самосвала дополнительно заворачивали к Фролычу ежедневно. Приемку отмечали у себя, а потом давали шоферу на бутылку, он разворачивался и рулил к Фролычу. А чтоб никто не прикалывался насчет несоответствия объема выполненных работ, один самосвал подрядили на завоз к нам песка и щебенки: мы их вываливали в котлован, а сверху уже заливали бетоном. Так что у нас фундамент получился такого бутербродного плана, но раскапывать его, чтобы проверить, сколько там бетона, а сколько щебня, — это себе дороже.