Чтение онлайн

Но она не унималась, звонила ему из разных городов и плакала в трубку. А однажды приехала на гастроли в Москву и стала звонить ему каждый день, и угрожать, что повесится, если он к ней не приедет. Для деликатного Ландау это было просто невыносимо!

Сам он ехать к ней не решился, а послал своего верного оруженосца Лифшица. Лифшиц приехал к ней вечером в номер и стал её уговаривать не беспокоить больше академика, и вообще забыть его.

– Никогда! – восклицала она. – Никогда я не смогу забыть моего любимого Дауна! моего миленького академиньку! Я лучше уйду из жизни навсегда! Я повешусь! здесь, в этом жутком, холодном номере! И завтра спектакль пойдёт без меня-а!!
– зарыдала она в голос.

Лифшиц не знал, что и делать. Напрасно убеждал он её, что Ландау сейчас нездоров, что у него трудные отношения с женой, и вообще, он очень загружен работой по квантовой физике! – дама рыдала, не переставая. В конце концов он сказал:

– Не понимаю, мадам, почему вам нужен именно Ландау? Я, например, тоже физик… И, в отличие от Дау, я, как видите, уже к вам приехать. Разве я не могу его заменить?

– А вы разве академик? – удивилась дама, утирая слёзы.

– Я член-корреспондент, - соврал он, выдавая желаемое за действительное.

Актриса ему поверила, и легенды утверждают, что Лифшицу удалось тогда её утешить. Больше она Ландау не беспокоила.

Потом Ландау узнал, что у той актрисы родился ребёнок, и она осталась с ним одна.

– А не послать ли нам ей тысчонок пять, а, Корочка? – спрашивал он супругу. – Ребёнок-то не мой, конечно, но всё же жалко…

– Нет, милый, она актриса, ей туалеты и драгоценности нужны. Пошли-ка ты ей тысяч десять!
– говорила Кора, думая про себя: «Меньше тебе на девиц останется!»

Лифшиц же, как ни старался, при Ландау так членкором и не стал.

* * *

Авторитет Ландау был так велик, что Нобелевский комитет посылал ему иногда работы, выдвигаемые на нобелевскую премию, для выдачи авторитетного заключения. И однажды ему нужно было сделать вывод о значении открытия Черенкова - вполне заурядного физика, который звёзд с неба не хватал, - а именно, о «свечении Черенкова», открытого автором совершено случайно. Ландау это открытие оценил, как вполне достойное премии, но приписал в число претендентов ещё двоих: Франка и Тамма.

– Как же так, Дау? – спросила, узнав об этом, его жена.
– Разве они имеют отношение к открытию?

– А что ж ты хочешь, чтоб вся Нобелевка целиком досталась одной этой дубине Черенкову? И одной трети ему - за глаза. А Тамм и Франк люди приличные, да и физики порядочные! Но самим им премии никогда не получить… А так все трое будут счастливы!

* * *

Рассказывают, что однажды один амбициозный сотрудник Института физпроблем написал статью, и хотя она была весьма сырой, срочно издал её в виде препринта – предварительной публикации, призванной застолбить открытие. Видать, автор придавал этой своей работе значение немалое. Ландау, говорят, прочёл этот препринт, и сразу понял, что всё бред. А дело было в марте, и на носу было первое апреля!

И решил Дау подшутить над этим автором и разыграть его. Позвонил он в Копенгаген своему другу Нильсу Бору и уговорил его дать в институт телеграмму, что, мол, Нобелевский комитет очень заинтересовался этой самой работой, и просит автора прислать все материалы, графики, фотографии и чертежи, всё в четырёх экземплярах и срочно! Бор поддался на уговоры, и 1-го апреля международная телеграмма именно такого содержания пришла в институт.

Ну, вызвали автора в дирекцию, показали телеграмму. Автор, понятное дело, охренел, да и дирекция не на шутку взволновалась. И вот, когда автор, пошатываясь от свалившегося на него счастья, размножал свою статью, раскладывал всё по конвертам и принимал поздравления, зашёл сияющий Ландау и торжественно поздравил «счастливца» с… Первым апреля!

Удар был такой, что автор долго ещё не мог прийти в себя, и так потом этого Дау и не простил. Хотя тому это было всё равно – при всей своей доброте Ландау, как всякий великий, бывал иногда весьма жесток.

* * *

Ландау прославился своим знаменитым «теорминимумом», т. е. экзаменом, состоявшим в основном из задач, который должен был сдать всякий, желающий работать в теоретической физике. Часто принимал он его на дому.

Говорят, что однажды обратился к нему один его товарищ, известный математик, и попросил помочь одной девушке – поговорить, выяснить её уровень подготовки и, может быть, взять в аспирантуру.

– Ну-с, что вы умеете? – спросил её Ландау, когда та явилась к нему домой.

– Я умею дифференцировать, интегрировать...

– А ещё? – спрашивал Ландау, которому девушка сразу понравилась.

– Я изучала вариационное исчисление…

– Очень хорошо. Ну, а ещё?

– Знакома с тензорным анализом, теорией групп…

– Всё это замечательно!.. – усмехнулся Ландау, глядя на неё с явным мужским интересом.
– Ну, а то, что умеет каждая женщина, вы умеете?

Девушка поняла, заплакала и убежала. Ландау удручённо смотрел ей в след, понимая, что дал маху и спросил что-то не то.

Потом ему позвонил тот математик, которому эта девушка, его протеже, всё рассказала.

– Что же ты вытворяешь, Дау?! – возмущался он. – Я же просил тебя помочь! Прислал к тебе прекрасную, подготовленную специалистку!.. Как ты мог?!

Ландау было страшно стыдно за ту свою бестактность, а был он человеком внутренне очень застенчивым, поэтому он как-то потерялся, и не нашёл ничего лучше, как с детской обидчивостью ляпнуть:

– Ну, что же ты мне… фригидных-то присылаешь!

Математик просто ахнул и бросил трубку.

* * *

Однажды к Ландау напросилась взять интервью одна молодая, но уже довольно известная радиожурналистка. Она, как потом оказалось, была большой стервой и свою журналистскую карьеру делала известным, проверенным способом.

С неудержимым женским напором она набивалась на интервью со многими известными знаменитостями, которыми обычно были мужчины. Говорили, что в процессе интервью, прямо в кабинетах, она их всех соблазняла, собирая таким образом, своеобразную личную коллекцию. После ТОГО их беседа становилась гораздо белее эмоциональной и откровенной. Это стало её хобби, а интервью с известнейшими людьми – академиками, представителями науки и искусства звучали по центральному радио, принося журналистке большую известность.

Ландау не любил все эти интервью и общения с прессой, считая журналистов людьми недалёкими, но волнующие обертоны её голоса по телефону заставили и его согласиться.

Журналистка явилась к нему домой в летнем платье с глубоким декольте и расклешённой юбкой, одна, без помощников. Кора открыла ей дверь. Дау тоже спустился встретить гостью и, сделав ей удивлённый комплимент, повёл к себе наверх. Супруга его с тревогой смотрела из кухни, как дама эта поднимались по лестнице, покачивая бёдрами и высокой причёской типа «Нефертити».