Чтение онлайн

Волей случая его 16-летняя дочь Мара сняла для себя отдельную комнату у Лидиной мамы, то есть у бабушки Ларисы. Днем Мара ездила в школу, а по вечерам ее навещал старший брат - Гарри Мацлияк. Он-то и углядел красоту молодой и одинокой мамы Лиды. Грудной ребенок его не смутил, он стал настойчиво ухаживать за Лидией Григорьевной. Много лет спустя Гарри Мацлияк с гордостью говорил Ларисе: "Я заслужил любовь твоей мамы, потому что сразу начал качать твою люльку и считал тебя своей дочерью". Что и говорить, способ надежный. Особенно в нелегкую военную годину. И если Лариса в течение ее совместной жизни с родителями постоянно цапалась по мелочам с мамой, то от отчима она никогда худого слова не слышала. И всегда с теплом говорила другим: "Это мой папа".

После войны Гарри Мацлияк забрал Лидию Григорьевну в Ригу, позже, как и положено, они оформили свой брак в загсе. Но остались каждый под своей фамилией. Отец - Мацлияк, мать - Заплетина, дочь - Мондрус.

Когда Ларисе исполнилось три года, ее отдали в детсад, причем в латышский, потому что в русском не было мест. Благодаря этому она с ранних лет научилась щебетать по-латышски без акцента, хотя образование свое заканчивала все же в русской школе.

Дома родители говорили и по-русски, и по-латышски. А бабушка и дедушка общались еще и на идише или по-немецки, что было в традициях прибалтийских евреев, всегда ориентированных на своих западных соседей.

В 1950 году в семье Гарри Мацлияка родился сын, которого нарекли Александром. Лидия Григорьевна в это время заканчивала юридическую школу, готовилась к экзаменам. Заниматься какой-то наукой, имея на руках двух малолетних детей,- дело архисложное. Выручила тетя Полина, приехавшая погостить из Ашхабада. Она предложила забрать на время Ларису к себе.

Чтобы читатель не запутался, кто есть кто, скажу пару слов и о родителях Лидии Григорьевны. Ее отец всю жизнь проработал на казахской железной дороге в должности стрелочника, который, согласно поговорке, всегда виноват. В данном случае "вина" Ларисиного дедушки заключалась в том, что они с бабушкой, побив все рекорды, нарожали аж двадцать душ детей! Правда, почти все их чада, по велению неведомого злого рока, померли. В живых остались только старшая дочь Полина и ее младшая сестра Лида. Теперь тетя Полина работала врачом на железнодорожной станции Ашхабада. Долгое время еще был брат Александр, по возрасту занимавший место где-то между сестрами, но в войну, командуя боевым катером, он погиб (это в его честь Лида и Гарри назвали Александром родившегося братика Ларисы). Вскоре ушел на тот свет и сам дедушка. Лег ранней весной на травку, застудился и получил роковое воспаление легких.

Так что первые более-менее "внятные" воспоминания детства связаны у Ларисы с Ашхабадом. Она хорошо помнит, как поразил ее воображение город, переживший страшное землетрясение 1948 года. Сплошные руины. Тетя Полина с мужем и дочерью на выданье Людмилой жила в этом апокалипсисе в наспех сколоченной хибаре, все "удобства" - во дворе. У Полины имелась еще одна дочь, Лена, которую "жених" силой похитил и увез в неизвестном направлении. Мать много лет искала свою Леночку и, уже пребывая в пожилом возрасте, нашла ее в Таллине. Дочь работала маляром, а муженек пропивал заработанные ею деньги.

Когда тетя Полина собиралась купать маленькую Ларочку, во дворе среди виноградников ставили на табуретки ванну и наполняли ее водой. К полудню вода становилась от солнца такой горячей, что приходилось разбавлять холодной.

Раз в неделю ходили в баню. Шли по длинному узкому мосту-переходу через железнодорожные пути, по которым грохотали поезда. Было страшно, и захватывало дух. Тетя Полина одной рукой держала Ларису, а в другой несла авоську с сырыми яйцами. Признаюсь, никогда не слышал, чтобы с таким багажом ходили в баню. Этими яйцами она мылила голову девочке, приговаривая: "Ларочка, это очень полезно, волосики у тебя станут шелковые-шелковые". Потом тетя прополаскивала ей голову слабым уксусным раствором. Яично-уксусная процедура оказалась в новинку и для Ларисы ничего подобного потом она не видела ни в одной бане.

Разрозненные картинки детства вызывают у нее улыбку. Она вспоминает, как на местном пляже к ней, абсолютно голенькой девочке, подошел такой же голенький маленький мальчик. Долго смотрел на нее и, заметив некоторую анатомическую разницу между собой и незнакомкой, спросил, показывая пальчиком вниз:

– Это что? Потеяя? (Потеряла?)

– Не-е, так и бия (по-русски - было, по-латышски - бия).

В Ашхабаде Лариса Мондрус пошла в первый класс, а через год ее вернули в Ригу. Ей повезло: она росла в семье, где любили и умели петь. У Лидии Григорьевны был густой сильный голос, будто специально предназначенный для исполнения цыганских романсов. А Гарри Мацлияк обладал исключительно красивым тенором. Это подтвердил мне и Шварц, рассказавший, как они с отчимом ехали на лошадях с рыбалки, и Гарри всю дорогу пел ему арии из опер Верди и Пуччини: "Он имел от природы поставленный голос и, если бы подучился, наверняка стал бы незаурядным певцом". Учиться Мацлияку действительно предлагали, но помешала война. А потом уже возражала Лидия Григорьевна. Взыграло чувство ревности, она вдруг испугалась, что Гарри станет артистом - и тогда прощай семейное спокойствие. Так что пришлось Мацлияку наступить на горло собственной песне. Дни, когда собирались гости и накрывался стол - с холодцом, жареной печенкой, фаршированной рыбой и прочими вкусностями,- а мама с папой устраивали домашний концерт, превращались для Ларисы в настоящие праздники. То они пели по очереди: мама - цыганские романсы, отец - "неаполитанский репертуар" ("О соле мио", "Мама", "Прощай, прекрасная мечта"), то выступали дуэтом. И почти каждый раз наступал торжественный момент, когда взрослые, вдоволь наговорившись, открывали дверь в детскую: "Ларочка, пришло твое время, ну-ка выходи. Что ты нам сегодня расскажешь, что споешь?" Маленькая артистка непременно старалась к очередной вечеринке родителей выучить что-нибудь новенькое. То она читала стишок "Смотрите, это голубь мира, да, конечно, это он...", то танцевала с платочком, то исполняла "Санта Лючию". Больше всего Лариса любила подпевать родительскому дуэту: мама начинала, папа довольствовался вторым голосом, а дочка-вундеркинд подстраивалась к ним, интуитивно находя свое "гармоническое" место в семейном трио. Гостям выступление Мацлияков очень нравилось, но больше всех аплодисментов доставалось самому юному дарованию.

В пионеры Ларису приняли не сразу. В тот год Мацлияки жили на Таллинской улице, в коммуналке на пятом этаже. Уже был куплен алый галстук, выглажен новый сарафан и выучено на всякий случай стихотворение:

Как повяжешь галстук, береги его

Он ведь с красным знаменем цвета одного...

Одной из соседок Мацлияков была весьма набожная женщина по имени Мариванна, любившая отмечать все церковные праздники, особенно Пасху. В этот день она угощала всю квартиру крашенными яйцами и куличами с обливными макушками - "Христос воскресе!".

Надо же было такому случиться, что накануне торжественного школьного мероприятия Мариванна взяла Ларису с собой в церковь. Маленькой девочке все было сказочно интересно: сияние потрескивающих свечей, загадочно-мудрые лики икон, негромкое, но проникающее в хрупкую детскую душу пение невидимого хора. Ларису поразило, что в храме люди подходили к одной иконе и целовали ее поочередно. Ей показалось это негигиеничным. Но по настоянию Мариванны пришлось тоже прикоснуться к Божьему лику. Столь привычный для верующих ритуал она совершила тогда первый раз в жизни и, кажется, последний. Лариса так и не приобщилась к таинствам святой церкви. А чтение стихов про красный галстук в школе было отложено: кто-то из школьников случайно увидел, как Лариса то ли входила в церковь, то ли выходила из нее, и донес в учительскую.

Когда вступление в пионеры все же состоялось, юная наследница заветов Ильича пополнила свой "репертуар" новыми, как она выражается "пат'иотическими" песнями. С неподдельным детским энтузиазмом Лариса пела в школьном хоре: "Холодок бе... жид за ворот..." Ох уже с этими жидами, всюду они ей мерещились! Иногда мама говорила отчиму: "А ведь же ты прав", а Лариса ее копировала перед зеркалом: "А ведь жид прав!" Однажды в булочной, куда ее послали за хлебом, она увидела пьяного латыша, который порезал палец и кричал на весь магазин, что "во всем виноваты жиды". "В детстве,скажет она мне потом,- слово "жид" я слышала в основном от алкашей и опустившегося пролетариата, но не понимала его оскорбительного смысла. Папа мой - еврей, мама - русская, но в моих жилах течет и цыганская кровь. Мне все равно, кто ты - немец, еврей или латыш, но всегда больно и обидно за того, кого обижают".

Как-то в начале марта 53-го года Лариса получила двойку по арифметике, которую терпеть не могла. Является домой и, зная, что ее будут ругать, в страхе прячется в уборную, дверь на крючок - и молчок. Десять минут проходит, полчаса, час... Тишина... О ней как будто забыли. Никто не беспокоит, не спрашивает об отметках. Подозрительно что-то. На свой страх и риск Лариса показала глаза родителям. Никакой реакции. Мама сидела за столом с заплаканными глазами. Увидев дочь, лишь тихо произнесла:

– Сталин умер...

О великом Иосифе Виссарионовиче маленькая Лариса знала только то, что он был "добрый дедушка", много сделавший для детей, и его портреты висели по всей Риге: на фасадах домов, в кинотеатрах, магазинах, кафе, парикмахерских. Особого горя юная пионерка не испытала, а даже обрадовалась, что хоть раз ее не будут отчитывать за двойку.

В школе Мондрус, несмотря на "проколы" в учебе, числилась в активистках.

Во-первых, Лариса рано приобщилась к спорту, преподаватель физкультуры в ней просто души не чаял, ставил ее впереди шеренги, хотя она была не самой высокой в классе, или, разучивая новое упражнение, говорил: "Вот Мондрус сейчас покажет нам снова, как это надо делать". Стройная Ларисина фигурка часто мелькала на всяких районных и городских соревнованиях по гимнастике, плаванью, легкой атлетике.