Чтение онлайн

Послышался ропот, и Газуха, который начал раскуривать трубку, закричал:

— Кто хочет что-нибудь сказать?

— Я не знаю, — удивилась Пучикова, — не знаю, почему товарищ Пудляк ни за что не хочет согласиться с директивами, которые мы получили. — Голос ее звучал спокойно, и только глаза выдавали злость, которую она старалась сдержать. — Я уже дважды говорила ему о том, — продолжала Пучикова, — что в народные комитеты должны входить не только коммунисты. Вспомните, товарищ Газуха, что нам говорил в апреле товарищ из Центрального Комитета. — Пучикова вдруг забыла о злости, а когда заговорила о директивах, полученных местной организацией Коммунистической партии, голос ее зазвучал страстно, в слова она вкладывала всю свою душу. Она бросила беглый взгляд на Беньо, потиравшего ладонью лицо, и с упреком в голосе добавила: — Да и ты, товарищ Беньо, кричишь, не подумав. Ведь партия хочет, чтобы как можно больше людей помогало партизанам.

Но Беньо все еще не мог взять в толк, зачем тянуть в национальный комитет некоммунистов.

— Пусть лучше скажет, что хочет спасти доктора. Ведь она у него работает! — прокричал он, сощурив злые глаза.

Старый Приесол погрозил кулаком и одернул его:

— Замолчи, как ты смеешь!..

Слова Беньо задели Пучикову за живое. Чтобы она защищала доктора? Как он может ее так оскорблять? Она хотела было объяснить ему, но возмущение стиснуло ей горло. Как Беньо может быть таким жестоким? Она испытывала такое же чувство бессилия, какое испытывает человек, которому снится, что его топчут, а у него нет сил оказать сопротивление. Незаметно она отерла слезу с ресниц и глубоко вдохнула чадный воздух.

Годами Пучикова сажала елочки в лесных питомниках. Зимой она зарабатывала шитьем и рукоделием. Потом работала у зубного техника Рейха, но его, как еврея, гардисты арестовали. Целый год она не могла никуда устроиться, пока ее не взял к себе уборщицей доктор Главач. На этом и хотел теперь сыграть Беньо.

Кто-то постучал, а потом дверь быстро распахнулась. Все вздрогнули, только небритое лицо Газухи озарилось широкой улыбкой.

— Ребята, подождите во дворе, — раздался в сенях зычный мужской голос, и в комнату вошел Янко Приесол.

Глаза Пучиковой заблестели от радости, как будто спустя долгие, долгие годы она увидела собственного сына. Газуха плутовски потирал руки, старый Приесол широко открыл рот, а Беньо устремил на Янко растерянный взгляд, потом посмотрел на Пудляка.

Янко улыбнулся. Сожмурив левый глаз, он снял с плеча автомат с тяжелым диском, осторожно прислонил его к стене и уставился на Газуху. В его голосе прозвучало удивление, когда он спросил, обращаясь к остальным:

— А разве Газуха вам ничего не сказал?

Янко уверенным военным шагом пересек комнатушку, подошел к окну и энергично закрыл его. Прежде всего он обнял деда, потом пожал руки остальным. Когда он подошел к Пучиковой, взгляд его стал еще более теплым.

— Здравствуй, тетя, — улыбнулся он и медленно расстегнул пальто из зеленого военного материала. Скупой свет лампы падал ему на сапоги.

— Ну, добро пожаловать, добро пожаловать к нам, к своим, — начал Газуха.

Янко испытывал неловкость, он не привык к похвалам, но, увидев восторженные взгляды деда и Пучиковой, почувствовал, как воспоминания, подобно теплому ветерку, овевают его сердце: ведь эти люди воспитали его. Они заменили ему отца.

Он вдруг вспомнил, как в детстве его ущипнула пуля жандарма Буреша. С тех пор они давали ему листовки, которые он разносил по домам и расклеивал на заборах, от них он получил первые указания. Их он часто вспоминал, когда проходил подготовку парашютиста под Москвой или находился в катакомбах под Одессой. И когда, уже над словацкой территорией, он в последний раз проверял парашют, перед его глазами кроме матери стояли также Газуха и Пучикова.

На какой-то момент он почувствовал себя, как когда-то, маленьким мальчиком среди взрослых людей. Сколько он приставал к Пучиковой, чтобы та рассказала ему о Ленине! А недавно он ходил в Москве по Красной площади. Был в Мавзолее Ленина. Долго смотрел на освещенные окна за высокой кремлевской стеной и думал: «Там, наверное, сидит Сталин, я так близко от него». В феврале парашютистов посетил Готвальд. Он видел его собственными глазами. Опыта у Янко сейчас, пожалуй, больше, чем у его учителей.

Эта мысль придала ему смелости. Но как к ним обращаться? На «вы», по старой привычке, или на «ты», как товарищ к товарищу?

— Не сердитесь, товарищи, — сказал он, несколько смущенный, — что я начинаю с этого… Но посмотрите, — указал он рукой на окно. — Во дворе вы никого не оставили, а кричите так, что я сразу же все услышал… Послушайте, — вызывающе взглянул он на Пудляка и Беньо, — товарищ Пучикова совершенно права в отношении революционного комитета. Коммунистический национальный комитет? Нет! Против немцев надо объединить всех людей.

— Так что же, значит, партию распустить? — вырвалось у Беньо, но Янко объяснил, что партия останется, что именно партия должна направлять деятельность национального комитета.

Когда Пудляк спросил его, не рано ли еще начинать партизанскую борьбу, не слишком ли это преждевременно, Янко покачал головой.

— Вот послушайте! — сказал он задорным голосом. — Товарищи передали нам, что борьба наших людей в конечном итоге должна вылиться в вооруженное восстание. Неужели это так трудно понять?

Людо Сокол, директор банка в Погорелой, который одновременно был командиром городской гарды и начальником пожарной части, долго размышлял, не отменить ли сегодня традиционный весенний праздник пожарных.

Утром к нему в банк прибежала жена католического пономаря, пан декан прислал ее. Она принялась божиться: в Каменной завелась нечистая сила. Вечером она вместе с двумя бабами возвращалась домой, они собирали сыроежки, и она видела двух чертей, летящих на круглых беленьких облаках. Женщины в испуге бросились бежать. Увидев на полянке три больших костра и услыхай выстрелы, пономариха сунула кусок хлеба за пазуху, чтобы злые духи не схватили его, и тоже бросилась бежать сломя голову. Она так торопилась, что потеряла корзинку с грибами и не помнит когда. Наверное, тогда, когда на узенькой тропинке у Каменной ее остановил незнакомый мужик, весь обросший, как медведь, и начал выкрикивать что-то на непонятном языке. Пан декан говорит, что это мог быть русский партизан.

Первый раз в жизни Сокол услышал о партизанах от живого свидетеля, но, когда он зашел к начальнику жандармского участка с просьбой прислать на праздник вооруженных жандармов, начальник начал изворачиваться, что, дескать, женщины просто болтают, что у страха глаза велики, что здесь неоткуда взяться партизанам.

Сокол послал к гардистам слугу из банка с приказом всем явиться к Каменной, имея при себе оружие. Но из ста гардистов в получении этого приказа расписались только четырнадцать, остальные сказались больными или отговорились нехваткой времени, а двое прислали через своих жен мундиры, заявив, что больше не хотят состоять в глинковской гарде.

Отказаться от проведения праздника теперь, когда народ уже валил к Каменной, было невозможно.

С самого утра Сокол оделся в пожарную форму с золотыми шнурами и пуговицами и принялся смотреться в старомодное зеркало в позолоченной раме, стоявшее между двумя окнами в большой темной столовой.

«Идет мне и эта форма», — подумал он и почистил воротник старой, истертой щеткой. Затем Сокол перешел в спальню и открыл шкаф. Его взгляд остановился на двух мундирах: гардистском и офицерском.