Чтение онлайн

Внезапно, словно на материализованное жестом ГФЛ, я смотрел на церковное кладбище и, казалось, почти был на нем. Это могло бы быть сценой одного из его рассказов. При том освещении и, возможно, из-за внезапного появления оно представлялось чем-то таким, что не могло принадлежать нашему миру… С безупречным умением произвести эффект ГФЛ берег это зрелище до последнего и затем, точно рассчитав время, выдвинул его как доказательство того, что в Провиденсе до сих пор есть кое-что, свойственное лишь ему одному.

На следующий день я приготовил ост-индское карри. Пришел Гарри Бробст с шестью бутылками пива. Это представлялось дерзким поступком, пока я не узнал о тонких различиях, проводимых ГФЛ. Теперь пиво было законно. Мы не нарушали законов страны, заявил он с целью оправдать перемену в поведении. Мы выпили с его благословения, хотя он и отказался пропустить с нами стаканчик.

— А что, — спросил он из научного любопытства, — вы собираетесь делать с таким большим его количеством?

— Выпить, — ответил Бробст. — Здесь всего по три бутылки на каждого.

Никогда не забуду полный недоверия взгляд ГФЛ… И он наблюдал за нами с нескрываемым любопытством, не лишенным опасений, пока мы пили эти три бутылки на каждого…

Он был в восторге от ост-индского карри с мясом молодого барашка и рисом. Мы обсуждали это блюдо в переписке на протяжении нескольких месяцев. „Так, есть разновидность для женщин, детей и большей части американской публики — бледная, слабая, совершенно безобидная приправа. И есть вредоносное, взрывное и обжигающее карри по настоящему индийскому рецепту. Одна его капля, по поверьям, выводит вздутия на ботинках из кордовской кожи…“ [578] И Лавкрафт жаждал именно этой разновидности. Он смотрел, как я готовлю блюдо, и время от времени пробовал, пока оно медленно варилось на плите.

— Побольше химикатов и кислот? — спрашивал я его.

— Ммм… Аппетитно, и жгучести в самый раз, но могло бы быть и посильнее.

Когда же он согласился, что блюдо почти готово, я признал, что хоть и ел за свою жизнь карри поострее, это было вполне крепким…

В Род-Айленде есть районы, в которых нет ни автобусных, ни междугородных железнодорожных сообщений. Когда я узнал об этом, то настоял, чтобы мы посетили эти районы на моем „форде А“ — „Великом Джаггернауте“ [579] , как ГФЛ прозвал автомобиль. Он стеснялся позволить мне оказать ему такую услугу и пытался свести идею на нет, но я-то знал, что, раз преодолев свои сомнения относительно того, что он называл перестановкой ролей хозяина и гостя, он страстно предвкушал осмотр уголков Род-Айленда, в которых прежде никогда не бывал.

Он оказался хорошим проводником. Нам пришлось всего лишь раз или два останавливаться, чтобы спросить дорогу. Мы доехали до табачной фабрики, которая когда-то принадлежала родственнику Джилберта Стюарта, чьи портреты Джорджа Вашингтона сегодня часто перепечатываются. Я бы вполне довольствовался внешним осмотром. Входная плата составляла пятьдесят центов, а я был совершенно без денег и не хотел, чтобы он тратил свои. Я знал, что, хотя он и не испытывал резких взлетов и падений, как я, он был крайне бережлив, чтобы позволить себе путешествия вроде поездки в Новый Орлеан. Но он настоял…

В конце концов я выяснил, что он годами мечтал посмотреть на дом Хэзарда [580] , и мы отправились туда. Говорили, что у этого дома редкий и необычный тип крыши. Его вид восхитил ГФЛ. Затем им овладела отвага. Раз уж мы оказались здесь, то должны осмотреть и интерьер, предложил он.

Мысль о вторжении в частное жилище мне не понравилась, но мне не хотелось возражать. ГФЛ взял на себя руководство. Только когда мистер Хэзард подошел к двери, я осознал, какую стойкость потребовалось проявить Лавкрафту. На ужасное мгновение он стал мучеником своей любви к архитектуре и старине. Он заметно дрожал, с трудом подбирал и мямлил слова. Под этим болезненным, бесстрастным лицом таилась чрезвычайно чувствительная личность, смятенная полнейшим пониманием собственной наглости в просьбе — да еще почти во время полуденного ленча — разрешить осмотреть дом.

Хэзарды, однако, проявили великодушие, успокоив его. Думаю, они были вознаграждены, увидев, что он смог оценить, например, определенную колонну винтовой лестницы и стойку перил» [581] .

Гарри К. Бробст был одним из немногих близких друзей Лавкрафта в Провиденсе начиная с 1932 года. Когда Лавкрафт познакомился с ним, он проходил практику в психиатрическом отделении Больницы Батлера в качестве медицинского брата. В 1939 году он закончил Университет Брауна по специальности «Психотерапия» и со временем стал профессором психологии в Университете штата Оклахома.

Примерно в 1930 году Лавкрафт поссорился с Клиффордом Эдди из-за работы по «призрачному авторству» и после этого уже меньше встречался с семьей Эдди. В последние годы своей жизни он, однако, обзавелся еще одним другом в Провиденсе. Это был маленький, но выдающийся юноша по имени Кеннет Дж. Огерлинг, который в 1936 году до поступления в Гарвардский университет какое-то время жил в Провиденсе. Он стал врачом в Нью-Йорке.

После Прайса и Кука проездом заглянул Мортон, а затем друг Кларка Эштона Смита, весьма привлекательная девушка по имени Хелен В. Салли, обучавшаяся музыке. Хелен Салли познакомилась с «бандой» в Нью-Йорке, и Лонги отвезли ее в Провиденс. Лавкрафт писал Смиту о «разрушительном опустошении», которое она произвела меж ними. Позже он написал ей, извиняясь за нежелательные любовные предложения, которые ей делали некоторые из них. Он снял для нее номер в близлежащем пансионате и устраивал ей обзорные экскурсии. Он настаивал, чтобы все оплачивал он, даже счет за пансионат. После путешествия в Ньюпорт: «В тот вечер, после обеда, он повел меня на кладбище, связанное с По… Было темно, и он начал рассказывать замогильным голосом странные, сверхъестественные истории, и вопреки тому, что я очень прозаическая личность, что-то в его поведении, тьма и какой-то зловещий свет, словно исходивший от надгробий, так меня напугали, что я помчалась с кладбища, преследуемая им по пятам, с одной лишь мыслью, что должна добраться до улицы раньше, чем он — или что это было — схватит меня. Я добежала до уличного фонаря — дрожащая, задыхающаяся и едва не в слезах, а у него было очень странное выражение лица, почти торжествующее. Мы ничего друг другу не сказали» [582] .

Большинству холостяков едва ли пришло бы в голову развлекать хорошенькую девушку, заманив ее ночью на кладбище и напугав до полусмерти. Но Лавкрафт был большим оригиналом.

Троюродная сестра Лавкрафта, Этель Филлипс, потеряла связь с ним и его тетушкой. Став миссис Рой Э. Морриш, она возобновила старое знакомство и нанесла несколько визитов Энни Гэмвелл на Колледж-стрит, 66. Во время этих посещений Лавкрафт уединялся за занятиями и не показывался. Очевидно, тетушка попрекнула его за нелюдимость, потому что в следующий раз, когда миссис Мориш зашла, он появился и целый вечер читал лекцию об истории Род-Айленда.

Несколько дней последней недели июля 1933 года Лавкрафт провел с Лонгами в Онсете. Фрэнк Лонг уговаривал Лавкрафта попробовать использовать при сочинении рассказов графопостроитель. Было доступно несколько моделей подобного устройства, с помощью которого потенциальный писатель мог составлять произвольные комбинации из сцен действия, персонажей и сюжетных элементов. Лавкрафт приобрел одну модель, под названием «Плот Гейм», но она была предназначена для рассказов о «любви и приключениях», и Лавкрафт счел идею «слишком уж омерзительной», чтобы даже проверять ее на опыте.

В августе ему посчастливилось найти сиделку для тетушки, и он смог совершить третье путешествие в Квебек. Он становился все более и более благосклонным к франко-канадцам, даже признавая их низкие образовательные стандарты, колкую настороженность по отношению к англоговорящим и упорство, с которым они цеплялись за свои особенности: «Долгая поездка на поезде в Квебек… была необыкновенно приятной… Большинство пассажиров были честными простыми французскими крестьянами, решившими навестить землю предков или поклониться в чудотворной церкви Сент-Анн-де-Бопре».