Чтение онлайн

– Пятьдесят копеек!

Черский сиял. Токажевский становился всё более мрачным.

– Легкомысленный юноша, – его голос звучал сурово и серьёзно. – Говорил тебе перед уходом: нужно торговаться. Хотя бы десять рублей нужно было оставить на мелкие расходы. В Сибири никогда не отдают всё до последней копейки.

– Эх, какое это имеет значение! Со дня на день получу деньги из дому. Есть мать, есть сестра, есть шурин, большое поместье.

– И, однако, ты легкомысленный, – подтвердил Токажевский с нажимом. – Из дому пришлют или не пришлют. R'oznie sie plecie na tym Bozym 'swiecie… 1 Когда должен появиться в казармах?

– Ещё сегодня!

– Вот видишь! Пойдёшь туда вскоре и с чем? С пустыми руками? Без бутылки для унтер-офицеров? Как тебя там примут?

Черский растерялся. Об этом он действительно не подумал. Сразу исчезло всё его веселье. Вздрогнули у него нервно щёки. Попов заметил это, тотчас же усмехнулся добродушно и подошёл к стоящему рядом буфету.

– Эх, это мелочи, – что пренебрёг он этим вопросом. – Пособили тебе с документами, следовательно, и с этим не будет хлопот. Прошу взять это.

Он вынул две бутылки коньяка и поставил на стол. Черский посмотрел на него нерешительно.

– Прошу забрать их с собой, – ободрил старик дружелюбно. – Шимон Себастианович прав: с унтер-офицерами нужно быть в хороших отношениях.

На лице Черского появился легкий румянец. До этой поры его жизнь складывалась так, что он только оказывал людям материальные услуги.

– Хорошо, возьму! – ответил он порывисто. – Очевидно, рассчитаюсь, когда только получу деньги из дому. Вскоре должны прийти.

– Хорошо, хорошо… Дал я от сердца и не жду уплаты. Если, однако, получу её, пригодится, потому что смогу помочь другому. А что, если найдётся другой рекрут, который будет иметь только пятьдесят копеек в кармане?

Токажевский рассмеялся и начал прощаться. Когда они снова оказались в тюремной камере, не застали там всех: рекруты ушли. Черский, узнав об этом, также начал собирать свои манатки. Вытащил из-под нар сундук. Вынул из него мундир, который получил в Тобольске, и разгладил его с явной неохотой.

– Наверное, нужно поблагодарить! – произнёс он, бросая на Токажевского неуверенный взгляд.

– Нужно…

Он переоделся, старую одежду сложил в сундук. Однако не закрыл его и в течение долгого времени всматривался в задумчивости в его содержимое. Что-то ему ещё не давало покоя, как будто опасался, что о чём-то забыл, что чего-то постоянно не хватает. Наклонился и выпрямился, глаза забегали беспокойно. Наклонился снова, но на этот раз сильно, до земли. Сунул потаённым движением руку под нары, что-то там нащупал и вытянул. В бутылке с водой оказалась роза. Была она сегодня даже более красивой, чем вчера, благодарно расправила лепестки, в этом душном помещении её запах казался намного более сильным. Он взял её аккуратно пальцами, положил в сундук и захлопнул крышку.

Вокруг раздался смех. В это мгновение он оказался предметом всеобщего внимания, люди заметили всё. Из замешательства, которого он не успел скрыть, они сделали выводы.

– Вот и нашёл возлюбленную! – сказал кто-то. – Едва оказался в Омске, уже закидывают цветами.

– А как ловко скрывал! – вмешался кто-то другой. – Никто ничего не заметил, а он спал с розой в течение целой ночи. Счастливец. Такой не пропадёт в Омске.

Всех охватила весёлость. Приблизился Токажевский. Он один не смеялся. На сосредоточенном, сильно теперь осунувшемся лице рисовалась глубокая серьёзность.

– Кто тебе это дал? – спросил он медленно.

Черский пожал плечами, притворяясь беспечным.

– Получил на улице, – ответил он. – Дала мне какая-то девушка вместо гостинца.

– Девушка? Наверное, красивая девушка, не правда ли? Значит, это ради неё решил остаться здесь. Для неё лишился всех денег?

В помещении стихло, сильнее, всё убедительнее произносимые вопросы произвели на всех большое впечатление. Черский зарделся и свесил голову, как школяр, пойманный с поличным.

– Янек, – Токажевский предостерегающе, поднял вверх палец, – запомни хорошо, что я скажу теперь! Мы уходим на каторгу, ты остаёшься здесь. Ты должен быть первым, должен стать исключительным солдатом, который переймёт отсюда всё хорошее. А знаешь, для чего? Для будущей борьбы нам понадобятся не только горячие сердца, но и отличные командиры, умеющие руководить в огне! Как для нас каторга, так для тебя единственной доступной школой будет этот омский батальон. Следовательно, ты должен этим воспользоваться!

В помещении воцарилась тишина. Это были необыкновенные слова.

– Из этого следует единственный вывод: у тебя нет ни минуты на отдых! – Токажевский говорил со всё возрастающим волнением. – Нельзя мечтать и нельзя ни с кем связываться. Потому что твоя родина не здесь. Кто женится, растворится в русском море и будет утрачен для нас навсегда. Следовательно, это первый наказ польскому изгнаннику: ходи среди людей и делай в Сибири как можно больше хорошего, чтобы нас ценили люди, помни, однако, что ты на этой земле только прохожий.

Он умолк и полной грудью набрал воздух. Немного погодя он в задумчивости всматривался в побледневшее лицо царского рекрута. Но его взгляд внезапно смягчился.

– Я набросил тяжёлое бремя на твои не приученные ещё для трудов плечи, – произнёс он мягко. – Старайся устоять… А эту розу лучше всего выбросить сразу, пусть она напрасно не занимает твои мысли. Сожги, именно в этой тюремной печи!

Он тяжело положил руку на его плечи. Черский послушно открыл сундук и вынул цветок. На волю вырвался ошеломляющий чувства аромат, как живое закружилось перед глазами красивое, приветливое, улыбающееся личико. Черский тяжело выпрямился и огляделся вокруг. В него вглядывались с напряжением, в каком-то торжественном сосредоточении, как будто от того, что он сейчас сделает, зависела их жизнь. Он стиснул крепко губы, его плечи дрогнули лихорадочно. Однако немного погодя он шагнул спокойно вперёд.

В печь кто-то недавно подбросил, хорошо высохшие дрова горели ярко. Он бросил на них розу и смотрел. Лепестки молниеносно съёжились, как возглас боли, раздалось резкое шипение испаряющейся быстро влаги. Цветок потемнел, уменьшил свои размеры и превратился в небольшой черноватый шарик. Он вздрагивал несколько раз, вырисовывались всё более длинные трещины, и неожиданно изменил цвет: раскалился до красноты, потерял формы и, как золотистый огонь, прыгнул вверх.

Черский отодвинулся. На его застывшем в этот момент лице показалась почти старческая серьёзность.