Лебединая песня: Несобранное и неизданное
Шрифт:
XLIX
Твою я мать знавал. Она речному богу Тебя как первенца с любовью родила; Как птица птенчика под пологом крыла, Она тебя блюла… И чуяла тревогу… Она была права… Ты вырос понемногу: Силен и молод ты… Но, знаю, не светла Душа твоя, Нарцисс… Твой путь скрывает мгла, И вижу я сквозь мрак судьбы твоей дорогу…» – «Отец, – прервал Нарцисс, – ты мудр и прозорлив,
И чтить Тирезия, гадателя из Фив, Мне завещала мать… Так я ль тебя обижу! Но ты… ошибся ты… Ошибся, возвестив, Что юным я умру, как только сам увижу Свое лицо… Старик! Я видел!.. Но – я жив!» ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ
Тайна Тирезия
L
«Старик, ты знаешь жизнь охотника-ловца. Он, зверя затравив, усталый от погони, Склоняется к реке набрать воды в ладони. Как мог же своего не видеть я лица?!.» И вдруг Нарцисс умолк. Как выдать до конца, Что видел он лицо свое, как посторонний, В лице сестры своей, средь пламенных агоний, Сжигавших дух и плоть, как в горне кузнеца. Он старцу не дерзнул открыть удел свой страдный, Что призрак льнет к нему прекрасный… беспощадный, Сестра или двойник… не муж и не жена… Смолчал Нарцисс о том, как, трепетный и жадный, Он рвется видеть их и как погружена Без них душа в тоску и ужас непроглядный… LI
«Мой сын, – сказал слепой, – с начала нашей встречи Мой дух взволнован был стечением примет, Таких же, как тогда, когда я свой завет Дал матери твоей: в них нет противоречий. Но… да не тронем тайн!. Наш разум человечий Не в силах их постичь… Ребенком я в семь лет Одной из этих тайн переступил запрет, – Взгляни ж, как опыт тот, давя, мне сгорбил плечи. В прозреньи ясен мне твой жребий с полнотой, Но должен я молчать…» – И с детской простотой, При мысли о былом, договорил Тирезий: «До смерти не забыть, Нарцисс, мне боли той, Когда богини гнев, как пламень жгучей рези, Прожег мои глаза навечной слепотой…» – LII
Старик давно ушел. Но долго недвижим Нарцисс стоял один. Запутанно и сложно Кружилась мысль его. Припомнилось тревожно, Как он доступен был сейчас глазам чужим… Глазам слепца… А тот, как духом одержим, Пророчил, что его прозренье непреложно… Как это может быть?.. Что не сбылось, то ложно… И сбыться может ли? Ответ непостижим. Его унес с собой старик необычайный… Великой истины запретной тать случайный, Как может он скорбеть, что с ней тогда ослеп?!. Ведь он взамен богат познаньем дивной тайны – И в мире, замкнутом пред ним, как темный склеп, Нездешний видит мир, в прозрении – бескрайный… LIII
«О, нет! Пусть я стремлюсь к разгадке предсказанья, Как мотылек ночной к горящему костру… Но не страшит меня, что это не к добру… И не смутится дух угрозой наказанья… Пусть карой будет смерть… Хочу изжить терзанья, Постигнуть двойника и вновь найти сестру… Взгляну в лицо свое… А после… пусть умру, Но испытав триумф победного дерзанья…» Нарцисс опомнился: он – шел… Куда? Зачем? Вокруг дремучий лес настороженно-нем, Деревья – ствол к стволу, и низко ветки свисли… Он прежде не был здесь… Где ж он? А между тем Прервался сон души, и вмиг погасли мысли – Созвучья тайные невыпетых поэм. LIV
Сквозь сетки хлестких лоз и липких паутин С трудом Нарцисс идет тропою, вглубь бегущей. Всё молчаливей глушь и полусумрак гуще… Лишь дятла стук вдали да смутный шум вершин… И вдруг – долменов круг. И в их кольце – один Тысячелетний дуб раскрыл широкой кущей Корону пышную своей листвы цветущей Над сумрачным стволом с нарезами морщин. Средь вековых дубов, как патриарх маститый, Главой всех выше он, и мощен стан, повитый, Как в плащ из бархата, запутанным вьюнком. Под ним – в сырой земле рассевшиеся плиты И камень жертвенный с увянувшим венком Пред изваянием великой Афродиты. ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
Лик Афродиты
LV
Богиня – мать любви… Но сниться мог кому бы, Как не безумцу, лик, невиданный вовек… Он бредил, он горел, ваятель-человек, На глыбу творчески кладя свои надрубы. Он жизнью скрытою затеплил камень грубый, Он с бородой мужской богини лик иссек, Зажег ей страстью взор из-под истомных век, В улыбке странной свел ей чувственные губы. И вот царит она с загадочным лицом, Придерживая грудь с налившимся сосцом… Какой могучий вид! Как женственна осанка! В руке царицы – жезл с заточенным концом, А между лядвей – знак таинственного анка Мистически вклинен неистовым резцом. LVI
Оцепенел Нарцисс. В кругу немых камней Пред изваяньем он стоял в тревоге сладкой… Богиня, чудилось, жила, дыша украдкой В игре причудливой сгущавшихся теней. Он на колени пал в восторге перед ней, Он страстно замирал, томимый лихорадкой: Она цвела пред ним запретного разгадкой, Как пред Тирезием Паллада прежних дней. Мерцали сумерки… Черты жено-мужчины В чертах муже-жены сливались в лик единый. И руки пылкие к нему Нарцисс тянул… Вечерней свежестью кадили чащ глубины, Стихая, замирал последний ветра гул, И отблеском зари зажглись дерев вершины. LVII
Но сжег свою печаль закат в огне разлуки. По бархату небес, как цепь седых борозд, Тянулись облака; родились сонмы звезд, И выплыл, как челнок, к ним месяц сребролукий. Вкруг дуба-праотца его сыны и внуки Молились перед сном. Уж гомон птичьих гнезд Для ночи затихал… В дремоте свистнул дрозд… И жизни солнечной в лесу умолкли звуки. Подлунным бытием жила лесная тишь… Беззвучно пронеслась, как тень, летунья-мышь, Протяжно-жалобно вдали заплакал филин… Нарцисс шептал, но так, что сам он слышал лишь, Что вся его душа, до потайных извилин, Живет одной мольбой: – «Владычица, услышь!.. LVIII
О, Афродита-мать, Дионы древней дщерь! Я – тоже сын земли – молюсь перед тобою! Ты знаешь власть любви, с надеждами, с борьбою, С восторгом радостей и горечью потерь. Пойми ж мою тоску и скорбь мою измерь: С моей возлюбленной я разлучен судьбою. Она в любви была и жрицей, и рабою… Пусть мне твой сын Эрос вернет ее теперь…» Сквозь ветви месяц льет печальное сиянье. Роса душистая – природы возлиянье – На камне жертвенном сверкает серебром… И необъятна ночь, как пропасти зиянье… А в лике чувственном под лиственным шатром Вновь муже-женского двоякое слиянье… LIX
И – чудо! – леса нет… Раздвинулись долмены… Надмирной музыкой согрета пустота… Богиня — жено-муж… В них каждая черта Двоится в таинстве взаимной перемены. Вот стали гибкими изваянные члены, Вот словно дрогнули улыбкою уста; В лучах луны – бела живая нагота, Как бы из волн родясь в кипеньи снежной пены… И муже-женщина к Нарциссу подошла… В неизреченный свет вдруг претворилась мгла… Пылал, как уголь, знак таинственного анка… Истома страстная Нарцисса обожгла. И с болью сладостной, зардев, раскрылась ранка Пред жгучим острием победного жезла. Поделиться с друзьями: