Чтение онлайн

Наутро Машки не было ни на прибрежной поляне, ни в ближайшем лесу, ни на берегу озера. Я думал, Сергей встревожится. Нет. Он лишь незлобиво ругал Машку.

— А-а, не понравилось робить. Молодая еще, не ученая. Испотачили…

Нашел он ее в лугах на дальнем берегу озера. Привел домой уже в сумерках, загнал в загородку и еще нацепил на шею колоколец-ботало.

Утром не успел я толком проснуться, как уже услыхал:

— Н-но, барыня! Пошевеливайся!

Сергей пахал второй участок. К обеду закончил его и перешел на последний.

Уже смеркалось, и повисла зеленоватая звезда над лесом, а он упрямо начинал новую борозду.

— Н-но, хитрая! Сама себя перехитрила… Не захотела в два дня дело сделать, делай в один.

Машка на секунду оборачивалась, укоризненно косила на него выпуклым глазом. Потом напрягалась вся, трогала с места плут и натужно шла по борозде, покачивая головой.

Может быть, потому, что я фантазер, а может, оттого, что уже начал задумываться о конце своего отпуска и впереди меня ждала работа, много работы, я по-своему понимал это покорное покачивание. Мне подумалось, что Машка молча отвечает Сергею на своем лошадином языке: «Согласна, согласна. От того, что предстоит сделать, меня никто не освободит. Не сделаю сегодня, придется наверстывать завтра. Согласна, я виновата. Я размечталась некстати и отправилась бродить по весенним лесам. Согласна, согласна. Я знаю теперь: чтобы иметь право мечтать и бродить по земле, надо работать, прежде всего уметь и любить работать».

Но в душе я был на стороне Машки. Когда она по обыкновению стояла около воды, свесив голову к бегучим струям, я подошел к ней и потрепал по гриве:

— Держись, старина! У нас все еще впереди…

Среди ночи, на полу в рыбацкой избушке, я долго пялил глаза на единственное подслеповатое оконце и не мог сообразить: где я? Наконец все понял, услышал посвисты ранних куличков и настойчивый звук Машкиного ботала: «Клинк-кланк… Клинк-кланк».

Он шагал за плугом, напружинив руки. На правой наполовину беспалой кисти побелели рубцы — отметина войны. Огород был давно не пахан, земля прошита корневищами, и плуг шел тяжело.

На лице пахаря было уже знакомое мне выражение. Углы тонких губ опущены книзу — почти параллельно двум бороздкам, идущим от носа. Широкие скулы да круто тесанный подбородок создавали такое впечатление, будто у него накрепко стиснуты зубы. Обычное выражение деловитости и упорства на лице занятого человека.

За все те дни, что я провел с Семеном, пожалуй, лишь во сне покидало его лицо это выражение. А спать ему приходилось очень мало.

— Мужики от меня не указаний, а дела ждут, — не раз говаривал он, и его белая лодка неутомимо сновала между путевым постом, временным рыбацким становищем на озере и деревней.

Семен не надеялся на Василия. Он знал: когда лов, идет рыба, бригадир может не есть, не спать — не уйдет с водоема. А в запрет он тоскует и ленится заниматься побочной работой. Оба запора — и в устье и на истоке старицы — были поставлены стараниями Семена. Это он собирал кривецких мужиков на помощь рыбакам, забивал с ними колья, искал по деревне цепи для грузил, садил на шнур-сеточник мелкоячеистую дель. Для этого он и приехал сюда из Чердыни.

Потом Семен умчался на своей лодке выше — проверять дальние договорные бригады.

Деликатный он человек. Знал ведь, что не сможет отказать мне, а я обязательно напрошусь в эту поездку. Времени же у него в обрез. Ему хочется обернуться поскорее, а с двумя моторка идет не так ходко… Он уехал, когда я сидел с удочкой на озерном берегу.

Вернулся Семен через несколько дней, усталый, невыспавшийся. Глубже запали бороздки на щеках, плотнее были сомкнуты губы. Заулыбался, лишь когда рассказывал о том, как поймал браконьера.

— Еду. Гляжу: в заливчике на мелководье бродят с бредешком мужик и баба. Проехал бы мимо, шибко некогда было. Да зло меня взяло: он в сапогах резиновых, а она выше колен в холодной воде. «Эх, ты! Женку-то пожалел бы!» Ну и акт на него составил. Подольше не забудет…

Иначе вел себя Семен, когда мы вместе разговаривали с другим «вольным» рыбаком…

Мы заметили лодку еще издали. Она плыла на самой середине реки, как на ладони, а нас под берегом не было видно. Посреди лодки виднелась горка вентерей. Мужичок в потертой шапке тяжело взмахивал веслами, а мальчонка кормовиком помогал ему держать наперерез течению.

Когда они вошли в устье речушки возле деревни, мы, описав дугу, встали на берегу как раз в том месте, куда направлялась лодка. Конечно, увидев необычную для этих мест моторку и наш маневр, он все понял, но спокойно греб, не меняя курса.

Нет, он все-таки растерялся. И у меня в руке подрагивал карандаш, когда я заполнял акт — первый раз в жизни. Я задавал вопросы, почти не глядя на мужика, на испуганное лицо мальчика. Я оторвался от стандартного листа, чтобы внимательнее рассмотреть, что в лодке… Шесть стареньких вентерей, неразобранных, с рассохшимися прутяными кольцами. Видно, что они давно не были в воде.

Он рассказал о себе все: фамилию, имя, отчество, где работает и то, что действительно ловил рыбу, но редко и до запрета, а теперь везет вентеря домой.

Я повернулся к Семену: как быть? Тот отвел взгляд и промолчал.

Потом-то я понял: он стеснялся меня, все-таки человек посторонний. А я — его: мало ли что он подумает обо мне.

Мужик поглядывал на нас обоих и ждал.

С трудом подбирая слова, я прочитал ему мораль и сказал:

— А вентеря придется уничтожить.

Опять повернулся к Семену и показал акт, где уже записал: «Орудия лова изъяты».

— Плеснем бензину и сожжем здесь, на берегу?

Семен посмотрел мне в глаза. Мужик мял в руках потухшую папиросу.

— Ладно, оставим вентеря, — выдавил я, — но впредь смотри…

— Да я! Да что вы! — засверкал он глазами. — Я ведь так, по маленькой балуюсь. Да пропади она пропадом эта рыбалка…

Мы все трое облегченно вздохнули.

Ни я, ни Семен ни разу не заговорили об этом случае. И никогда потом не вспоминали его.

В тот день, когда мы должны были помочь Василию посадить огород, Семен появился на заимке спозаранку. Накануне он ездил в Кривцы, чтобы произвести расчеты с мужиками, да и затемнял. А утром, пока я вставал, умывался, не зная еще, чем заняться, он уже нашел себе работу. Сел перед ящиком с картошкой и стал резать ее для посадки.

И пахать бригадирский огород его никто не просил. Просто он знал, что Василий пахарь никудышный. Намается и дело не скоро сделает.

Круг за кругом Семен ходил по рыхлой, парной земле. Стало жарко — сбросил пиджак, кепку… Влажно заблестели глубокие залысины.

Раскладывая картофелины вдоль борозды, я смотрел на него. Я дивился силе и ловкости человека, которого не в пример нам, молодым, крепко измяла война.

В нескольких деревнях Семен подводил меня к традиционной рамке с десятками фотографий и говорил: