Чтение онлайн

Я поблагодарила Людмилу Ивановну и прикрыла за собой дверь.

Возле нашего деканата был парк с огромным каменным Гоголем. Там можно было прикупить липовый допуск к экзамену, поддельность которого бросалась в глаза любому преподавателю. Парк был ухоженным, пышным, безвкусным. По нему можно было пройти к метро.

Я встала посреди парка. По вечернему апрельскому небу плыли яркие, четкие облака. Рабочие уже приготовили клумбы к трехмесячному цветению, и теперь те были усеяны голубоватыми луковицами тюльпанов. Памятник Гоголю очерченно выступал на ярко-розовом фоне заката, как будто бы шагнув мне навстречу. Из фигурной урны поднимался тоненький сигаретный дымок. Меня охватило чувство нелепой победы. Так, наверное, ощущает себя спортсмен, который получил золотую медаль лишь потому, что более успешного соперника— дисквалифицировали. Однако отчетливо помню, как килограмм за килограммом скатывался с моих плеч трехлетний груз. Я стояла, не шевелясь, рассеянно смотрела на кору какого-то дерева. С медициной было покончено.

Внезапно ко мне подлетел покрасневший и взмыленный мужик.

— Девушка, девушка! Там человеку плохо! Идите сюда, сюда!

Он за рукав приволок меня к небольшой земляной насыпке. На ней в мышечных конвульсиях барахтался молодой парень в синей куртке. Изо рта у него сочилась густая пена.

Что это? Передоз? Эпилептический приступ? Инсулиновый шок? Тут же подоспели любопытные пенсионеры. Кто-то вскрикнул:

— Есть врач? Тут есть врач, спрашиваю?

Идиотизм моего положения заключался в том, что я абсолютно искренне, абсолютно честно не знала, что делать. Конечно, теоретические знания, почерпнутые на занятиях, проносились в голове с неистовой скоростью, я судорожно пыталась догадаться, как помочь, я знала — срочно надо что-то делать, но что именно?

Вдруг какой-то толстый мужчина из толпы рванулся к парню, ухватил того за голову, оттопырил ему челюсть и придавил язык.

Какой-то дедок в сером плаще праздно поинтересовался:

— Эй, а вы что — медик? Не похожи…

— Нет, — ответил толстый, — у моего дяди была эпилепсия. Надо сразу язык придавливать — чтоб не проглотил…

Я вдруг увидела сзади знакомые лица. Лицо Лаврентьевой, Игнатьева и даже Саяны. Они пялились на эту картину, переживали, сочувствовали. Или просто интересовались — кто их знает. Я сделала шаг назад — нет, вроде не они. Просто похожи. Просто в халатах…

Я так и простояла до приезда скорой возле парня и упитанного спасателя. Даже после того, как публика разошлась.

— Ты что, девочка, иди домой. Я пока тут. Поздно уже…

— Нет, я не могу как-то.

— Ладно, тогда стой.

С этой фразой мужчина отвернулся к больному, надавил на его грудную клетку, и веки лежащего парня начали размыкаться.

Я думаю, пока человек предполагает, Господь напоминает ему — ты ошибся. Нельзя обрести сочувствие, понимание и благородство за счет своего эгоизма. От страха и комплексов мечты не сбываются. Врачами становятся оттого, что кто-то должен выполнять эту работу. Не знаю, по какому принципу судьба выбирает представителей того или иного ремесла. Однако я уверена, что именно судьба вершит этот выбор. Человек лишь повинуется, что бы там ему самому ни казалось.

Наверняка идеалы и системы ценностей каждого из нас хоть раз в жизни рушились или хотя бы подвергались строгому анализу, сомнению. У меня есть один знакомый, который всегда утверждал, что он мусульманин, и был свято верен своей родной Чечне. Его внешность была нейтральной и мягкой — среднеевропейская смуглость, ни о чем не говорящие разрез глаз и высота скул. Однажды в юности мы с ним шли по одной из станций метро, и его остановили милиционеры. Они попросили документы, проверили их и вскоре вернули владельцу. Один майор сказал:

— Сынок, хорошо бы уже отдать долг родине.

Приятель отрезал, стиснув зубы:

— Своей и отдам.

Сегодня этот мой знакомый работает в российском Министерстве обороны. Он занимает там достаточно средний, но приличный пост. У него дети, жена, неплохое жалованье. Это хороший, относительно успешный человек. Он стремительно поднимется по службе, занимается каким-то оформлением, юрист, что ли…

И я его не осуждаю. К тому же та фраза была проронена давно.

Мне кажется так: как ни назови эту черту, или скорее черточку — романтизмом, принципиальностью, идеализмом или, не знаю, юношеским максимализмом — Наверху (или Внизу, у кого как) уже сделан выбор, и остается только ждать. Я бы никогда не могла подумать, что отпечатывание букв на бумаге принесет мне истинное удовольствие, ощутимое на физическом уровне.

Из всех нас, пожалуй, самым типичным врачом был Леша. И не потому, что он весь такой идеальный, целеустремленный и тактичный. Просто он умел понимать людей и позволял себе прощать их слабости. Какими бы адскими они ни выглядели.

Наш с ним последний разговор был достаточно долгим. Я обещала ему скинуть ссылки на хорошие научные журналы, где можно подзаработать. Еще он интересовался, стоит ли ему наниматься в частную клинику. Я сказала, что не имею понятия, не разбираюсь в этом вопросе. Леша спросил:

— Даш, а что ты вообще про мед помнишь?

Я ответила:

— Да много всего. Я, честно тебе сказать, не очень люблю этот период в своей жизни. Помнишь, как нас заставляли по двести раз переписывать тесты, как выбивали взятки, как хамили?..

Из телефонной трубки донесся его сдержанный смех.

— Какой «помнишь»? Я и сейчас учусь.

— Ну да. Извини. Ладно, осталось недолго. А помнишь, как мы прогуливали фэ-зэ-эл и напились возле морга, а?

— Не, Дашк, не помню. Я с вами не ходил…

— Разве?!

— Да ты что… я — главный зубрила. Какой «пил» и какой «морг»…

— Точно. Ты всегда прилежно себя вел. Эх ты, ботаник…

— Не такой уж и ботаник. Слушай, а помнишь, на первой помощи у нас такой случай был — студенты избили куклу-фантом? Помнишь, как нас за это ругали?

— Ты это к чему?

— Так вот… — Он прокашлялся, вздохнул: — Это сделал я.

Я была шокирована. Только не он! Спрашиваю:

— Дошел до ручки?

— Вроде того. Да и ты доходила, помнишь? Помнишь, с лягушкой?

Это было на занятиях по патологической физиологии. Однажды нам принесли трех лягушек для расправы. Надо было смотреть на скопление эритроцитов под кожей при гиперемии. Пока все занимались двумя лягушками, я схватила третью и побежала. Боль сдавливала виски. Неужели я такая принцесса, сочувствую этой анонимной биомассе, которая разве что квакать умеет? Ком слез застрял в горле, и сердце обволакивала тягостная тоска. Я направлялась в лабораторию, к громадной алюминиевой кастрюле с коричневыми жабами. Это был один из самых ужасных дней в моей жизни. Боль буквально пульсировала во всем теле.

В этот день я получила именно то, что хотела обрести в медицинском институте. Судьба даровала ту единственную минуту, о которой я просила, когда на нашей базе слышалась стрельба. Судьба, забавная, никогда не воплощает твою мечту в полном объеме — только дает на кончике ножа попробовать, каким может быть ее вкус. Но я бесконечно благодарна ей за этот момент.

В тот день я узнала, что такое настоящая медицина. Это мука совести, перемешанная с чувством будничной апатии. Это вечный трепет перед ошибкой и внутренний импульс, движущий тебя вперед, заставляющий позабыть о том, кто ты, где ты находишься и который час тикает у тебя на руке. Это каждодневный, непрерывный суд, роковые выборы без единой передышки. Реакции у всех разные. Некоторые превращаются в садистов, лишь бы не чувствовать, какую ответственность они несут. Других порабощает спасительный регламент — выполнение правил от «а» до «я» — как надо, как уже давно придумали… Третьи понимают, обожают, боготворят людей… Это — мудрость, на которую намотаны человеческие слабость и страх. И не важно, что тебя окружает. Роскошь мраморных плит или алая доска почета с черно-белыми портретами, плесень на стенах или металлическое пиканье сверхновой японской аппаратуры, угрюмые пенсионеры или вечные оптимисты — дети, богатые и бедные люди, машины, город, деревня, операционный стал или обычный кабинет… это все — декорации, среди которых протекают твои будни, к которым ты привыкаешь, как к воздуху. И разговоры в курилке — тоже декорации. И этот гнусный юмор — тем более. И раздражение вперемешку с сочувствием, и друзья с семьей, и карьера, и родители, и любовь, и даже брак, и более того — старость… И только после одного надреза, одного вздоха, одного движения рукой, одного сжатия и разжатия сердечной мышцы больного ты, сам того не понимая, постигаешь, что не случайно родился на свет, а жизнь так мимолетна, что не успеть даже загадать желание.