Чтение онлайн

Вот Андрей ночью приехал, а утром поехали в город в баню, сели в машину, а тогда в Кемерово еще не было больших машин, была маленькая на восемнадцать мест. Доехали до переезда химзавода, шлагбаума не было, но люди стояли, ждали, грузовые машины и на лошадях стояли, и шел маневровый паровоз, и наш шофер, по-видимому, решил проскочить, а машинист не смог задержать паровоз, а расстояние было уж очень малое, и только заехали на линию, и паровоз тут же. Я только увидела, что на нас такая черная лавина идет, и вспомнила: у меня дома с соседкой остались двое маленьких деток: Юле был четвертый год, а Геночке одиннадцать месяцев, а Толей была беременна три месяца, и как нас прижал к столбу и все затрещало, свалило с машины весь верх, а мы на сиденьях свалились под откос, закопало нас в снег, помяло здорово, но жертв не было. Кроме шофера и кондуктора было восемнадцать взрослых и одна девочка десяти лет, и одна она пострадала больше всех: ей вырвало щеку, упала на конец рельса.

Тут приехали много машин, собрали нас всех и в больницу. Мне сделали укол, чтоб сохранить беременность, дали порошков и отвезли домой, потому что у меня дети малые дома с чужими людьми, а Андрея помяло здорово, он лежал в больнице восемь дней, и когда нас привезли в больницу, то были люди и без сознания. Кто был нормальный, того записали в свидетели.

Андрей проработал до отпуска, ему дали путевку на курорт. Мы выкопали картошку в сентябре, и ему нужно было ехать на курорт, у нас еще родился сын Толя в августе 29-го, 1937 года, и вдруг прибегают к нам: «Андрей Романович, вас вызывает начальник ОРСа Изотов». И тот говорит: «Товарищ Граборенко, я вас очень прошу, пришло десять вагонов помидоров, нужно их переварить на томат…» Ну Андрей согласился, остался, сдал путевку и пошел работать. И вот работает он, варит томат, и приходит ко мне домой мальчик лет 14-ти, может, меньше, уж очень маленький ростом, но уже сказал, что он комсомолец Синицын, работает на мехзаводе учеником слесаря. Он говорит: «Здесь живет Граборенко Андрей?» — «Да», — говорю я. «Так вот, меня послали к вам по делу. Скажите своему Андрею, чтобы он куда-нибудь уехал отсюда, а то его скоро посадят в тюрьму», — и ушел.

Следующую гостиницу Лизонька подожгла. Не сразу: сначала долго смотрели кино про негритянского ковбоя и пили красное. К телевидению Толстая ревновала: она незаметно выпорхнула за дверь, голая, прикрывшись пледом. Бушевал шторм, до океана добраться было почти невозможно. Грабор нашел ее рыдающей среди утесов. Когда поднимал ее с земли, Лиза нечаянно дернула рукой и попала Грабору локтем по левому глазу. Он вперился в нее ненавидящим взором, драться с барышней казалась ему неприличным. Толстая запричитала, истерично извинилась. Грабору было уже все равно, в кино назавтра он не снимался. Синяка не получилось, зато весь белок затек черно-красной пеленой, придающей Грабору еще более зловещий вид. Он разглядел себя в зеркало под утро, когда пошел в ванную бриться.

— Грабор, ты лицемер.

— Чего это?

— А чего это ты свое лицо все время меряешь?

Часов в одиннадцать решили переехать в соседнюю комнату, остаться здесь еще на один день: пока Грабор возился со своими кредитками, Толстая подожгла шторы.

— В Санта-Крузе мы были. Теперь поедем в Монтеррей. Тебе нужно купить билеты домой. В Монтеррее продают билеты.

Ее выходка придала нервозности и веселья, хотя о масштабах пожара не было ничего известно. Грабор рулил, размышляя о поджоге русского магазина в Форт Брэгге. Сколько радости было; наверно, все вусмерть перепились. Он хорошо представлял себе этот пожар: горящие коробки с воблой, тлеющие буханки хлеба, плавящийся шоколад. И конечно: автомобильная неразбериха, пожарники в космонавтских костюмах, арабо-русские крики со всех сторон. Тулио жил в доме напротив, — ему бы это понравилось.

Он остановил машину на асфальтированном куске у пляжа, хотелось посмотреть на пожар в гостинице. Ничего по соседству не дымилось. Торчали утесы и сосны на них, океан, как всегда, буянил. Он приковывал внимание туристов. Грабор с Лизонькой не считали себя туристами.

Подошел рассудительный старожил, сказал:

— Русские — хорошо. Надо вытравить мексов. Захватывают рабочие места и потом танцуют. Это серьезно…

В этот день они пили только пиво — японское «Саппоро» из больших серебряных банок. Лиза принципиально покупала жратву и пойло на пустые банковские чеки. Грабор расстраивался, что на севере Калифорнии всегда холодно.

В Монтеррее нашли аптеку, сладостную, хорошо обставленную; такую аптеку, где можно остаться жить. Грабору захотелось остаться здесь работать. Клиенты, порядок, научусь жизни, — подумал он. Городок очаровательный, во всем чувствуется уклад. Для нас здесь найдется место. Холмистые улицы, строгие дома, деревья, приличные возле деревьев люди. Грабор зашел за аспирином, долго маялся у прилавка, смотрел на девушку у кассы. Она разговаривала с покупательницей по телефону и делала физиономии в окружающую среду. Она угостила его конфеткой длинного образца на время разговора. Грабор кивнул, положил конфетку на место и взял сушеную колбаску.

Девочка согласилась.

Он прислушался к разговору и услышал скрежещущий голос Мэри Питерс, пробивающий телефонную трубку.

— Домой. Мне нужно голубую капсулу. И Лидию. Срочно. Таблет «Тайленоль» и шампу-у «Нитоваль», — говорила она с прозрачно-синим акцентом. — Меня окружают тараканы, мужчины. Майкл на работе? Я доверяю только ему. Он от Лидии? Если его нет дома, то мне только «Нитоваль». И шампу-у-у. Я не могу пройти на кухню. Это Лидия? Меня зовут Мэри Питерс, я ничего не слышу. Блю капсул. Спасибо, Лидия. Блю капсул. Блю. Шампу-у «Низоваль» и таблет «Тайленоль». Доннер Веттер!

— Она сейчас придет, — подмигнула продавщица Грабору, у нее торчал гвоздик в мочке уха. — Зовут Мэри Питерс. Только что из психушки. Майкла уволили год назад. Блю капсуль. Она живет через дорогу.

Грабор забрал бутылочку с аспирином, кивнул, вышел на улицу, сел за руль, мрачный, как ночной филин.

— Блю капсуль, — сказал Грабор Лизоньке, чтобы та проснулась. Он показал ей сгорбленную старушку в сатиновых штанах, матроской тельняшке и голубой шляпе. Солнцезащитные очки в пластиковой белой оправе были фиолетовы. Красные спортивные тапочки затягивались белыми шнурками на лодыжках.

Она шла в сторону универсама, и Грабор осторожно двинулся с места следом за ней, пока не приблизился бампером к ее заднице на расстояние миллиметра. Он довел ее, соблюдая дистанцию до самой двери магазина; она обернулась, но не придала этому значения.

Мэри Питерс прошла в магазин за покупками, вышла обратно с четвертинкой арбуза в руках и побрела туда, где меньше толпятся люди. Они дождались ее возвращения. Толстая хищно раздувала ноздри и грызла женский карандаш. Двинулись за ней следом. Пожилая женщина шла и принюхивалась к арбузу сквозь пластик; вдруг обернулась, занервничала. Подошла к их машине, облокотилась на стойку раскрытого окна, спросила:

— Почему?

Лизонька включила радио:

Женщина согласилась, у нее было доброе сердце. Песня ей понравилась, она слышала ее ранее. Она не стала переходить на тротуар, хотя сделать это было проще, а пошла по проезжей части: в гору. Мэри Питерс поднималась на асфальтовую гору, и Грабор с предельным цинизмом плелся за нею вслед — не свистя, не сигналя. Они одолели первую вершину и завернули налево, подальше от океана — там начиналась пристань, Рыбачья Гавань с прогулочными мостками, где жертва могла стать неуязвимой. Питерс передвигалась и не думала ни о чем; арбуз в целлофановом пакете колотился о ее колено.

— Let ma people go!

Мэри шла туда, где есть тень, под деревья. Грабор сделал предупредительный гудок, повернул старушку налево вновь, и они пошли вниз по параллельной улице. Бедная женщина постоянно слушала работу автомобильного двигателя у себя за спиной; теперь к нему прибавился скрип истертых тормозных колодок. Она не оборачивалась. Грабор уже думал угостить ее пивом. Питерс оказалась правильная, кристальная.

— Почему ты так себя ведешь? — спросила Лиза беззаботно. — Америка тебя вскормила, — прикрыла рот рукой, чтобы не засмеяться.