Лед и алмаз
Шрифт:
Свирепый, полубезумный взор Хрякова недвусмысленно намекал, что сейчас-то мы точно огребем побои, на какие полковник поскупился при первой нашей поимке. Неизбежность этой запоздалой экзекуции читалась и в каждом кровавом плевке, которые Грободел то и дело выхаркивал себе под ноги, и в играющих у него на лице желваках, и в хранимом им лютом молчании. Я, как никто другой, знал, что крикливым Хряков становится лишь тогда, когда по какой-либо причине ему не дозволяется распускать руки. Но если ничто его в этом не сдерживает, он предпочитает не размениваться на сотрясание воздуха бранью и выплескивает свой гнев более убедительным способом.
Однако, когда между нами и Хряковым оставалось меньше одного пролета роторной стрелы и солдаты уже держали наготове наручники, вся их группа во главе с командиром вдруг остановилась и дружно вскинула автоматы. Только стволы их почему-то были нацелены уже не на нас, а выше.
И едва это произошло, как из-за наших спин донеслись странные звуки. Странные, но тем не менее знакомые. Даже несмотря на охватившую меня пораженческую тоску, я вмиг припомнил, где и когда мне доводилось слышать нечто подобное.
Это происходило сегодня, на подступах к площади Маркса, когда я, Свистунов и Дюймовый пережидали снегопад под самодельным тентом. Помните то самое загадочное шуршание песка, сыплющегося на жестяной лист? Шорох и легкое дребезжание. Разве что теперь они не были приглушены стеной снегопада, а слышались отчетливо и громко. Так, будто я улегся на ту гипотетическую жесть, и гипотетический песок падал на нее прямо возле моего уха.
— Гордии! — сдавленно просипел Тиберий. И без того дрожащий, словно осиновый лист, он затрясся еще сильнее, когда, оглянувшись на пару со мной, узрел движущихся к нам по транспортеру мигрантов. Э, да что Тиберий! Я и сам затрепетал от ужаса, глядя на этих тварей не через бронированное стекло удирающей от них «Ларги», а с расстояния всего в полтора десятка шагов. И, что еще хуже, расстояние это медленно, но верно сокращалось.
Гордии, чья угроза во всей этой чехарде отошла для нас на второй план, не стали дожидаться, пока мы спустимся с Годзиллы, а сами взобрались на него. Что ж, разумно. И впрямь, зачем гоняться за разбегающимися людьми, когда их можно скопом захватить врасплох там, где у них нет места для маневров и обороны? Для этой цели мигранты вновь видоизменили свою форму. Теперь они напоминали огромных амеб, которые встали на свои торчащие откуда попало, неодинаковые ножки. Что отразилось и на характере перемещения Гордиев. Переставляя вразнобой столь эклектичные конечности, они то подпрыгивали на ходу, то резко приседали, но при этом ни на йоту не сбивались с шага и не теряли равновесие. Это были самые странные существа из всех, какие я когда-либо встречал в Пятизонье. И, если бы мне не довелось видеть в действии их оружие, а Свистунов не объяснил нам, для чего они изначально изобретались, я вовек бы не догадался, что за странный каприз здешней эволюции они собой представляют.
Вот мигранты поравнялись с «Лототроном», до которого мы так и не добежали. После чего одна из тварей выпустила несколько щупалец, опутала ими контейнер и втянула его в себя, будто черная, кишащая змеями трясина. Тиберий при виде этого издал лишь нечленораздельный стон и инстинктивно простер руки в сторону сожравшей нашу добычу твари, словно пытался ей в этом помешать. Доктор и впрямь возлагал на «Лототрон» еще больше надежд, чем я. И даже потерпев фиаско на поприще независимого ученого, он продолжал сокрушаться о гибели уже не принадлежащего ему исследовательского материала. В то время как на месте Свистунова нужно было начинать сокрушаться совсем об ином: висящей на тоненьком и уже надорванном волоске собственной жизни.
Зловещая гармония в облике надвигающихся на нас мигрантов притягивала взор и парализовала волю. Но я все же не утратил чувство реальности и глядел не только на них, но и по сторонам. Оттого и не проморгал момент, когда Годзилла вышел на берег Оби и остановился. Ступать на лед исполин явно не собирался и занес над рекой лишь ротор да половину удерживающей его стрелы. А вторая ее половина — та, на которой находились мы, — нависала аккурат над береговой кромкой с ее снеговыми наносами, похожими на застывший бурун цунами.
Они-то — а вернее, их обточенная ветрами форма — и подвигли меня к дальнейшим действиям. Под нами простиралась все та же многометровая толща слежавшегося снега, но этот снег был другим. Более дружелюбным к нам, если можно так выразиться. И после того, как я и Тиберий очутились меж двух огней, только на это снежное дружелюбие нам и оставалось уповать. Да и то лишь теоретически. Но, как говаривал один мудрец, нет ничего практичнее хорошей теории. И в этот судьбоносный момент осенившая меня идея выглядела просто великолепно.
Не опуская автоматов, Хряков и его сопровождающие торопливо, но организованно попятились назад, к основной группе. Вступаться за наши жизни они не планировали — самим бы как-нибудь сообща уцелеть. Доносящиеся со стороны «Ларги» крики свидетельствовали: там также заметили мигрантов и приступили к экстренной организации обороны. Горький опыт погибшей экспедиции «Светоча» учил: дюжиной «Карташей» от двух Гордиев не отбиться. А значит, придется пускать в ход плазменные гранаты, гранатометы и подствольные ракетницы. До нас же — бывших пленников — здесь больше никому не было дела. И даже если у Хрякова мелькнула мысль приказать мне и Свистунову бежать к катеру, полковник не отдал такой приказ, дабы наше бегство не спровоцировало тварей на преждевременную атаку.
— Ну, доктор, выбирай! — процедил я сквозь зубы, переводя взгляд с мигрантов на торчащие под нами береговые наносы. — Или ты по-прежнему со мной, или теперь ты точно труп! Будь готов прыгать на счет «два»! Раз!..
— Погодите! А как же?..
— ДВА!
Не оборачиваясь, я вскочил с колен, после чего, бросившись вперед, как при низком старте, в два гигантских шага достиг ближайшей к нам кромки транспортера. Никакого, даже символического ограждения на нем не было. И я, оттолкнувшись от заклинившей железной ленты, полетел вниз с двадцатиметровой высоты. Последней моей мыслью перед прыжком было опасение, что если вдруг Годзилла сделает сейчас шаг вперед, то его ножища опустится прямиком туда, куда я плюхнусь за секунду до этого…
За годы своей верхолазной жизни я напрыгался с различных высот, пожалуй, всеми известными человечеству способами. Это был пусть и специфический, зато бесценный опыт. И когда инстинкты подсказали мне, что в этом падении приземляться надо не на ноги, а на спину, я без колебаний им подчинился. И где-то на полпути между экскаваторной стрелой и береговыми наносами перевернулся в полете так, как мне предстояло в них врезаться.
За те мгновения, что я падал лицом вверх, удалось мельком выяснить, что произошло на Годзилле сразу после моего бегства. Свистунов опять сделал правильный выбор и, вдохновленный моим примером, последовал за мной. Разве что разбег у доктора оказался послабее, а верхолазные инстинкты отсутствовали вовсе. Поэтому он должен был приземлиться не на сам нанос, а перед ним, и воткнуться в сугроб ногами. Последнее могло обернуться для него переломами лодыжек, если Тиберий пробьет ботинками рыхлый слой сегодняшнего снега и достанет до слежавшегося старого.
Ну да ладно, вскоре будет видно. Главное, Свистунову хватило духу прыгнуть, потому что как раз в эти мгновения на экскаваторе завязался бой. Автоматные очереди и импульсы армганов прорезали пространство над транспортером, били по металлу и жгли его, разбрасывая во все стороны снопы искр. Но, невзирая на плотный огонь, две черные тени, наоборот, ускорили ход. Распустив щупальца, они продолжали двигаться навстречу яростно отстреливающимся чистильщикам. Еще немного, и мигранты настигнут отступающую к катеру группу Хрякова…