Чтение онлайн

Но медленно. Как же невыносимо медленно!

В большом зале больше не поют – устали. Но и не боятся – привыкли. Тьма отступила перед сотнями свечей, и проще думать, будто бы ее не существует вовсе. Дамы занимаются рукоделием, сплетничают, обсуждают грядущий бал и войну, которая, быть может, и случится еще. До осени далеко.

А если случится, то, вне всяких сомнений, не будет долгой.

По ту сторону вала не осталось воинов, так, мятежный сброд, ошалевший от голода и вседозволенности. Достаточно одного удара и…

…пусть говорят.

Дети бегают по залу с визгом и криками, нянечки издали следят за ними, переговариваясь о чем-то своем, наверняка о той же войне.

…или о том, что за валом остались родичи. Тисса знает, что у многих остались.

Появление Седрика нарушает то подобие гармонии, которое воцарилось в зале. Он ищет взглядом жену, и Шарлотта не отворачивается, как обычно, когда таит обиду. Она улыбается и прижимает к груди рубаху. Вышивка еще не закончена, но это не имеет значения.

– Ваша светлость, – Седрик держится с обычной почтительностью, и за это Тисса ему благодарна, – затмение действительно случилось и, вероятно, продлится несколько дней. Но порядок наведен, и… иной опасности нет.

Это значит, что можно уходить.

– Благодарю. – Время все-таки вышло, почти уже… несколько минут – это ведь ерунда. – Но не могли бы вы оказать мне еще одну услугу?

Тисса почти уверена, что не справится сама.

Если бы Урфин мог идти, он бы вышел из башни. А раз так, то… она помнит, до чего он тяжелый.

– Я присмотрю за девочкой. – Леди Нэндэг расчесывает пуховые волосики Шанталь резным гребешком. – Мы поладили. Правда, моя красавица? Ты не то что эти несносные мальчишки…

Мальчишки уснули под скамьей, обняв друг друга. Йен опять где-то ботинки потерял.

Коридоры Ласточкиного гнезда освещались факелами. Тисса надеялась, что запас их будет достаточен, чтобы переждать затмение. В конце концов, в подвалах замка хватает свечей, воска и свиного жира, который тоже можно использовать при необходимости, конечно, если необходимость возникнет.

Чем ближе Тисса подходила к запертой башне, тем сильнее колотилось сердце. Не надо думать о плохом… просто не надо, и все.

Урфин жив.

Он не может взять и умереть, бросить Тиссу и Шанталь тоже… и Ласточкино гнездо. И лорда-протектора, которому нужен… и вообще, у него не такой характер, чтобы просто умереть.

Дверь открылась. И оставив Седрика за порогом – он был против, но Тисса настояла, – она шагнула в полумрак башни.

Комната. Просто комната. Глухая – серые стены и серый же потолок. Пол гладкий, темный.

Урфин сидит в углу, подвернув одну ногу под вторую. Он упал, если бы не стены. Из уха кровь идет. Из носа тоже. Но жив.

Тисса прижала ладони к груди: сердце билось. И дышал. Это ведь главное, что сердце работает…

Его надо перенести. И доктора позвать. Тисса, конечно, не видит открытых ран, но она слишком мало знает об искусстве врачевания, поэтому пусть доктор скажет, когда ее муж поправится.

– Боюсь, ваша светлость, что никогда. – Он был хорошим доктором, степенным и терпеливым, где-то снисходительным, но в то же время, несомненно, обладающим многими способностями.

Он зашивал раны так, что они срастались, почти не оставляя шрамов.

Он останавливал кровь.

И вправлял кости.

Умел лечить кожные язвы и желудочные колики, зубную боль и подагру, водяницу, рожу и многие иные заболевания, коих было множество. А теперь он говорил, что Урфин никогда не поправится.

– Посмотрите, леди. – Доктор приподнял веки. – В его глазах – кровь.

Они и вправду были красны, но…

– И они утратили способность различать свет. – Он поднес свечу. – Зрачки неподвижны. Кровь из ушей. Неспособность испытывать боль…

Длинная игла вонзается в ладонь.

– Я видел подобное прежде. Удар или же сильнейшее волнение приводит к тому, что кровеносный сосуд в голове лопается, и мозг переполняется кровью. Чаще всего такие люди умирают сразу же…

Урфин был жив.

Доктор достал из кофра склянку и серебряную чарку.

– …однако если этого не происходит…

Он отсчитывал каплю за каплей.

– …самое большее, что можно сделать – облегчить их участь.

– Вы ему поможете?

У зелья был характерный запах. Тисса знает его… надо вспомнить.

– Конечно, ваша светлость.

– Стойте!

Она вспомнила. Резкий пряный аромат. Невзрачная травка с белыми цветами и толстым корневищем, которое мылилось в руках и сушило кожу. Мама запрещала Тиссе и близко подходить к вдовьему цвету.

– Вы собираетесь его отравить?

– Ваша светлость, – доктор отставил пузырек и чарку, – он уже мертв. То, что вы видите, лишь иллюзия жизни, которую можно поддерживать до бесконечности. Но ваш супруг никогда сам не откроет глаза, не заговорит, не пошевелит хотя бы пальцем… и разве не лучше будет отпустить его?

Как он может говорить подобное?

– Вы к нему привязались, но… – Доктор потянулся к чарке.

– Уходите.

Тисса не позволит убить мужа.

– Ваша светлость, я понимаю ваше негодование, но, поверьте, так будет лучше.

Для кого? Для Урфина, который не способен защитить себя? Или для Тиссы? От нее и вправду ждут, что она просто отвернется?

– Уходите, – повторила она жестче и встала между доктором и кроватью. – Только попробуйте к нему прикоснуться, и я… я прикажу повесить вас на воротах этого замка.

Не боится. Тисса мягкая. И слабая.

Клуша.

– Ваша светлость, вы мягкосердечны, но сейчас это во вред. За ним нужно будет ухаживать, как за маленьким ребенком, а он отнюдь не дитя. И тело начнет гнить живьем, пока не сгниет вовсе. Это куда более мучительная смерть…

– Я больше не собираюсь повторять.

Доктор повернулся к Седрику и с явным неудовольствием в голосе произнес:

– Надеюсь, вы осознаете, что ее светлость не в том состоянии, чтобы решать что-либо. После родов разум женщины ослабевает.