Чтение онлайн

– Милорд Уорик заключил мир с королем Эдуардом, и в ознаменование конца вражды король велел отпраздновать «день любви»!

Я почувствовала себя так, словно на меня опустилось черное покрывало. Ах, как мне хотелось радоваться этой новости! Казалось, Господь ответил на наши молитвы. Но мое сердце ныло при воспоминании о «дне любви», который Генрих устроил после битвы у Сент-Олбанса.

Я села верхом на Розу и поехала с Джоном в Лондон, сражаясь с собственными мыслями и притворяясь счастливой. Ярко сияло солнце, менестрели играли веселые мелодии., Но меня одолевали плохие предчувствия, причинявшие физическую боль. Когда мы проезжали Епископские ворота, я наклонилась и похлопала лошадь по атласной шее. Уорик подарил мне Розу как раз накануне объявленного Генрихом «дня любви». Глядя на паривших в небе птиц, я вспоминала другой солнечный день, на который возлагались большие надежды. Тогда тоже были смерти. Но теперь погибли отец и брат королевы. Простит ли это Элизабет Вудвилл?

Я сидела на трибуне, следя за процессией, и мне казалось, что время пошло вспять. Уорик и король Эдуард рука об руку шли к собору Святого Павла. Следом шла королева, держа за руку Кларенса; враги обещали забыть обиды и клялись в преданности и вечной дружбе. Много лет назад герцог Йорк и граф Солсбери обменивались такими же клятвами с Генрихом и Маргаритой…

Два дня слились в один; я погрузилась в воспоминания и на мгновение забыла, где нахожусь. Потом я заморгала, прошлое исчезло, и передо мной явилось настоящее. Объявленный Генрихом «день любви», который праздновали с таким размахом, оказался не стоящим выеденного яйца. Неужели этот день ждет та же судьба?

Мы сидели в Вестминстере за королевским столом, пировали и веселились, но во время банкета я несколько раз перехватила взгляд Элизабет Вудвилл, брошенный на Уорика; в глазах королевы горел лихорадочный блеск. Все мои сомнения и плохие предчувствия ожили с новой силой. Я украдкой покосилась на Джона; муж выглядел озабоченным. Этот день должен был вызывать у него еще более болезненные воспоминания – воспоминания о времени, когда его отец и брат еще жили и надеялись, о времени, которое обещало мир, но этот мир оказался непрочным. Иногда мне казалось, что мы плывем на корабле, а вокруг вздымаются и опадают волны; бушует шторм, которому нет конца. Пока нам удается избегать скал, но надолго ли?

Увы, через три месяца стало ясно, что «день любви» Эдуарда оказался таким же тщетным, как и «день любви» Генриха. Как и в битве у Сент-Олбанса, при Эджкоуте погибли немногие, но эту кровь не забыли и не простили. Мстительная королева, готовая отрубить человеку голову за малейшее пренебрежение, вряд ли могла простить казнь ее отца и брата. Она действовала исподтишка, разжигая ревность Эдуарда и гнев Уорика, и наконец добилась своего.

Говорили, что она пыталась отравить Уорика и Кларенса на рождественском пиру в Вестминстере, но в последний момент их предупредили. Когда об этом доложили Эдуарду, он стал защищать королеву и заявил, что заговор является плодом их воображения. После этого покушения Кларенс и Уорик удалились в свои поместья. На новый, 1470 год Джон приехал в Уоркуорт, но праздничного настроения у нас не было; мы тихо сидели вдвоем и слушали, как церковные колокола бьют двенадцать раз. Я понимала, что новый год не сулит нам ничего хорошего, а потому с последним ударом мысленно попросила Небеса послать нам хорошие новости. Наша душа глупа и упряма, а надежда не умирает даже в разгар катастрофы. После отъезда Джона я попыталась найти утешение у прорицательницы, чего раньше никогда не делала. Но старуха – беззубая, смуглая, как каштан, и морщинистая, словно сушеный изюм, – меня не успокоила.

– Бойся Мартовских ид, – повторила она слова своего собрата, сказанные Цезарю полторы тысячи лет назад. После этого на меня напала хандра, от которой я так и не смогла избавиться.

Ив самом деле, скоро люди короля перехватили гонцов с письмами, в которых говорилось о намерении Уорика заменить Эдуарда Кларенсом. Вслед за этим пришло сообщение, что в начале марта Уорик потерпел поражение под Стамфордом. Это сражение прозвали «битвой в Поле сброшенных одежд», потому что бежавшие солдаты бросали туники с эмблемой Уорика. Забрав дочерей, Нэн и зятя Кларенса, Уорик отплыл в Кале; жена Кларенса Белла была на восьмом месяце.

Прочитав письмо Джона; я вскрикнула и прижала руку к груди; сердце сжала мучительная боль.

Ко мне бросилась Урсула:

– Исобел, дорогая, что с вами? Скорее сядьте! – Она повела меня к креслу.

Вскоре боль стала терпимой, и мне удалось сделать глубокий вдох.

– Все… в порядке… – солгала я; сердце вело себя странно уже несколько месяцев. – Просто письмо…

Урсула читала послание, ахая и что-то бормоча себе под нос. Потом она положила письмо, тяжело вздохнула и сказала:

– Утешение одно: хуже уже некуда.

Но она ошиблась. Вскоре прибыли еще более страшные вести. Гарнизон Кале выполнил приказ короля Эдуарда и отказался впустить своего коменданта. У Беллы начались схватки – несомненно, вызванные качкой, – и она родила мертвого мальчика прямо на борту корабля, где не было никаких лекарств, кроме предназначенного для Кале вина.

Когда в Уоркуорт прибыл нортумберлендский герольд и принес из Вестминстера новые плохие известия, я была одна; Джон выполнял свой долг на границе.

– Король объявил Уорика и Кларенса изменниками и назначил награду за их головы. Вашего доброго дядю, графа Вустера, вновь сделали лордом-констеблем Англии вместо отца королевы, графа Риверса, казненного в Эджкоуте.

Не доверяя собственному голосу, я молча кивнула, и герольд ушел.

Мне хотелось найти утешение в объятиях Джона, но домой он не вернулся, а на мое письмо не ответил. Я крепилась, но ощущала сильную тревогу. Приближалась тринадцатая годовщина нашей свадьбы, а это событие мы пышно праздновали всегда; единственным исключением был год, когда Джон находился в плену после сражения у Блоур-Хита. Если бы я не знала своего мужа, то решила бы, что он избегает меня. Но таких глупых мыслей я себе не позволяла.

У Джона, старавшегося поддерживать мир в стране вопреки проискам брата, было множество забот; кроме того, его сильно тяготил разрыв с семьей. Однако мое одиночество не скрашивали даже дети; я отчаянно тосковала по мужу. И вдруг меня осенило: тринадцать – несчастливое число. Может быть, что-то изменилось и Джон действительно избегает меня. Но это не имело смысла: после истории с Сомерсетом серьезных размолвок у нас не было.

Тем временем на севере вновь стало неспокойно. Робин из Ридсдейла, однажды уже разбитый, поднял новый мятеж.

Как ни странно, эту новость я узнала не от Джона, продолжавшего молчать, не от странствующих торговцев, которые больше не просили ночлега, а от Урсулы, которая услышала ее от владельца деревенской харчевни, когда ездила в' Йорк за миндалем, сахаром и сушеными фруктами.

Сохранять спокойствие и делать вид, что не происходит ничего особенного, становилось все труднее.

– Агнес, как поживают твои родные? Горничная сделала реверанс, но глаз не подняла.

– Спасибо, миледи, неплохо.

Я следила за ней с тревогой. За последние две недели ее отношение ко мне резко изменилось. Так же холодно со мной разговаривали лавочники в деревне, Йорке и всюду, куда я ездила.

– А что с кузеном твоего мужа, раненным при Хексеме?

Агнес проглотила слюну, замешкалась, а потом ответила:

– Не знаю, где он, миледи, но молюсь за его здоровье. А теперь я с вашего позволения займусь отхожим местом.

Я наклонила голову, и горничная, не глядя на меня, скрылась за углом комнаты. Но так вела себя не только она одна.