Чтение онлайн

Кантон. Осень 1949 года. Еще три недели. Чан Кайши будет изгнан с материка. Отец Джорджа готовит переезд семейства на Тайвань и старается сделать что-нибудь, чтобы родня воспряла духом и чтобы отыскались хоть какие-то ходы, по которым можно было бы добраться до Тайваня и присоединиться к островной нации. Дома, кроме маленького Джорджа, было еще четверо человек: бабушка, дедушка, мать и одиннадцатилетняя сестренка Юньти. На рассвете в дом ворвались вооруженные до зубов люди — партизаны Мао разыскивали отца. Девять человек. Мать умудрилась спрятать Джорджа в домашнем очаге, за массивной железной дверцей. Она или старики спрятали и сестренку, но вояки-маоисты ее отыскали. Из своего укрытия Джордж хорошо видел, как партизаны долго били по коленям бабушку и дедушку, а потом добивали их выстрелами в голову. Мозги стариков забрызгали всю стену. В той же комнате и в то же время вояки издевались над матерью и Юньти: их насиловали все девять мужиков, по очереди и попеременно, и вместе. Вновь и вновь. Не было унижения, не было оскорбления, которому не подвергли бы изобретательные мужланы его сестру и его мать. А он был совсем маленький: ему и семи еще не исполнилось, крошечный, перепуганный, бессильный. Партизаны пробыли в доме почти сутки, уйдя лишь на следующее утро, в три часа. Перед тем как уйти, так и не дождавшись отца Джорджа, они перерезали горло Юньти. А потом горло матери. Еще через двенадцать часов вернулся отец — и нашел Джорджа, так и оставшегося сидеть в своем убежище, за железной дверцей. И не способного произнести хоть слово. Он так потом и не заговорил, и не говорил долго, прервав молчание лишь через три года с лишним, после того как они сумели перебраться на Тайвань. И когда он наконец прервал молчание на четвертом году своей жизни на острове, первыми произнесенными им словами стали имена матери и сестры. И выговорив эти имена, он зарыдал так безутешно, что его никак не удавалось утешить, пока не вызвали врача. Тот прописал успокоительное.

Но, как бы то ни было, те люди, что ожидают их сейчас на подводной лодке внизу, русские, а не китайцы. А русские — больше уже не коммунисты. А может, вот эти русские, что на лодке, никогда и не были настоящими коммунистами. Известно ведь, что солдаты и моряки иногда сражаются за свою родину, даже будучи уверены, что их страной правят дураки и уголовники.

Те, которые ждут их внизу, быть может, и не похожи на тех, которые насиловали его сестру и мать, измывались над ними, а потом убили их. И время другое, и люди, должно быть, другие. Может, им и можно верить. Он должен доверять им.

Тем не менее он куда больше боялся команды «Погодина», чем всей взрывчатки на свете.

— Офицерская кают-компания вызывает капитана.

— Слушаю вас.

— Та самая переборка по штирборту течет.

— Вмятина? Вздутие?

— Нет.

— Сколько воды?

— Пол-литра.

Да, неприятно, и торпедная подводит, и в офицерской кают-компании непорядок. Надо бы поскорее убираться отсюда. Хоть в преисподнюю.

— А что показало стетоскопирование? — спросил Горов.

— Большие шумы. Особенно при прослушивании близ переборки. Но штатные признаки деформации отсутствуют.

— Через пять минут выходите на связь снова.

До субмарины оставалось совсем немного, и Харри припомнил еще кое-какие примеры, позволяющие питать надежду. По словам лейтенанта Тимошенко, британские водолазы в Алверстоке, графство Хемпшир, и французские водолазы в Марселе достигли, используя усовершенствованную модификацию аппарата скуба, глубины в четыреста пятьдесят метров, правда, в глубоководной компрессионной камере, а не в открытом море.

Конечно, эта оговорка во многом снижает ценность достижения — только послушать, как это звучит: «компрессионная имитационная барокамера».

Но вот то, что они делают сейчас, доподлинно, как нельзя более. Стоящая вещь. Потому что настоящая.

Туннель стал шире. Ледяные стенки стали тоньше, но зато и игра света пропала. Значит, темнее стало.

У него появилось ощущение, что впереди — какое-то более свободное пространство. Да что там, он выходит на простор. И вода стала много чище, чем выше была. Уже потому, что частички льда попадались на глаза куда реже. Еще несколько секунд, и он увидел сигнальные огни внизу — сначала зеленый, потом — красный. Потом в луче светильника, который был у него в руке, появились очертания чего-то огромного, серого, проступающего из пропасти под ним, внизу.

Даже доплыв до крыла «Ильи Погодина» и уцепившись, чтобы передохнуть чуть-чуть, за мачту радиолокатора, Харри еще не до конца верил в то, что они все уцелеют, несмотря на чудовищное давление вокруг. Он предполагал, да что там, наполовину был уверен, что легкие его взорвутся, как гранаты, а кровеносные сосуды лопнут, как проколотые воздушные шарики. Он не представлял, как может подействовать чрезмерное давление на организм человека, просто потому, что не очень хорошо в этих вещах разбирался: может, его легкие и не порвутся, как знать? Однако нарисованный воображением живой образ представлялся весьма убедительно.

Хуже всего, Харри как-то не понравилась и сама подлодка. А разглядеть ее времени у него не было: ему пришлось ждать более минуты, пока не выберутся из туннеля все остальные. На лодке горели все ходовые сигнальные огни: по левому борту — красный, по штирборту — зеленый, на крыле — белый, да еще желтый индикатор сближения... Может, это так избыточное давление подействовало, а может, сказывалась усталость, но «Погодин» не приглянулся Харри. Какая-то пустяковина, игрушка детская. Никак не назовешь солидной. После пережитого ужаса субмарина почему-то ему напоминала рождественскую елку. Огнями, наверное. Нежная какая-то, хрупкая конструкция. Так, склеили что-то на скорую руку из черного целлофана.

Рита надеялась распрощаться со страхами, которые должны были улетучиться, как только она достигнет днища туннеля, а значит, избавится от всего этого льда по бокам. Но ледовый-то остров по-прежнему оставался, он висел над головой, да еще какой: высотой с семидесятиэтажный небоскреб, почти в полтора километра длиной, да что там небоскреб: несколько гигантских красавцев Манхэттена надо составить один на другой, чтобы получилось сравнимое по масштабам сооружение. Рита понимала, что айсберг — плавуч, что он легче воды, что он не станет тонуть, чтобы тяжестью своей пришпилить ее к океанскому дну, да и валиться на нее или падать на нее не будет, но ей было страшно подумать даже о висящей над нею ледяной горе, и она не смела глянуть вверх.

В «Ауди» было холодно, потому что двигатель машины не работал и печка, значит, тоже не грела. Снег и три размозженных ветви дерева влезли на переднее сиденье через выдавленное ветровое стекло автомобиля и накрыли собой приборный щиток, а родителей Риты присыпав по пояс. Родители сидели в снегу и молчали, и были мертвы, и, чем больше времени проходило, тем яснее становилось Рите, что не доживет она в своем зимнем пальтишке до прихода спасателей. Освещение приборного щитка было включено, и потому в кабине «Ауди» темно не было; она различала за окном снег, снег со всех сторон, давящий на все окна; девочка она была умненькая, так что понимала, что глубина снежного покрова могла доходить метров до тридцати, слишком глубоко, чтобы она могла надеяться на себя — самой ей не выбраться, не прокопать такую глубину. А пока ее найдут спасатели, пройдет уйма времени. Стоило бы напялить на себя тяжелое пальто отца, и после задержки, после опасно долгого промедления, она постаралась ожесточиться и не принимать близко к сердцу все, что теперь перед ее глазами, и пробралась на переднее сиденье. Сосульки смерзшейся малиновой крови свисали из ушей и ноздрей отца, а в горле матери торчал сук ветки дерева, принесенной лавиной, — это зазубренное острие убило ее: лавина вдавила разбитую ветку в кабину, через дыру на месте выбитого ветрового стекла, а потом снег лишь еще немного надавил сзади. Лица у родителей посинели и посерели. Их широко раскрытые глаза побелели, потому что холод прихватил их изморозью. Сначала Рита долго-долго глядела на все это, а потом уже не могла она на это смотреть, но стала расковыривать снег, чтобы отодвинуться подальше от отца. Ей было только шесть лет, ребенком она слыла смышленым и для своего возраста сильным, но все же слишком уж она была тогда мала. Ей показалось, что стащить пальто с отца не удастся, потому что труп уже закоченел, а руки покойника остались в рукавах. Но выяснилось, что, ведя машину, отец сбросил пальто, оно было только накинуто на него. Сейчас мертвое тело отца сидело на пальто, навалившись на него окостеневшей спиной, и Рите, после многих подергиваний и подталкиваний, удалось с трудом вытащить из-под трупа столь ценную теплоизоляцию. Схватив свою добычу в охапку, она поползла назад, на заднее сиденье, где не было прокравшегося в кабину снега и где она, свернувшись калачиком, тщательно закуталась в похищенное у папы пальто. И стала ждать помощи. Она и голову засунула под полу пальто, сберегая так в этом своем укрытии не только тепло своего тела, но и свое дыхание, которое тоже ведь было теплым. Немного спустя, пригревшись под бархатной подкладкой, она заметила, что ее клонит в сон, и, пытаясь удержаться в состоянии бодрствования, она в воображении своем поплыла из холодной машины в куда более холодные края. Всякий раз, когда она вырывалась из объятий губительного сна, пытаясь сообразить, что с ней и где она, она чувствовала себя еще более вялой и разбитой, чем в прошлый раз, когда вот так же хотелось спать. Но она не забывала, что должна прислушиваться: вдруг кто-то спешит на помощь. Спустя какое-то время — какое именно, в точности она сказать не может, но ей показалось, что прошла вечность — она услышала вместо шагов спасателей шум какого-то перемещения на переднем сиденье: треск ломающегося льда — ее покойные папа и мама устали сидеть там и решили перебраться поближе к живой дочке. Небось им тоже захотелось уютного тепла под бархатной подкладкой большого и тяжелого зимнего пальто. Щелк: это хрустнула кровавая сосулька, вот она уже выпала из ноздри отца, потом еще одна. И еще треск: они лезут сюда, к ней. Жуткий треск ломающегося льда: они рвутся на заднее сиденье. Треск-треск-треск — хрустит лед... а вот и голос, шепчущий ее имя, знакомый голос шепчет ее имя? И холодная рука лезет под пальто: Рите-то тепло, вот этой руке и завидно стало, и она, эта рука, возжелала украсть тепло у Риты...

Кто-то к ней прикоснулся, и она закричала в ужасе, но этот ее вопль зато прогнал и «Ауди», и лавину, и прошлое, которому принадлежали автомобиль и снежный завал.

С одной стороны оказался Пит, с другого боку ее подхватил Франц. Ясное дело, она опять перестала двигаться, вот эти двое и поспешили на пару дотащить ее до палубы лодки, до которой оставались какие-то считанные метры. Прямо по курсу — подлодка. Она увидела Харри, ухватившегося за мачту радиолокатора на крыле субмарины.

Харри с облегчением вздрогнул при виде Риты между Питом и Францем, и по всему его телу прошла дрожь вновь родившейся надежды.

Убедившись, что остальные шестеро уже возле него, Харри пошел, то ли вплавь, то ли ползком, вдоль крыла, потом спустился по коротенькой лесенке на мостик и просунулся мимо ряда кнехтов, выстроившегося спереди носовой надстройки над палубой. Слети он сейчас с лодки, и не так-то просто будет взобраться назад: скорость течения — девять узлов, так что вряд ли оно задаст его телу тот же курс, которым следует судно, растянувшееся на девяносто метров в длину.