Чтение онлайн

— Ущипни меня, — вдруг выпалил он, всё тем же хриплым, безжизненным голосом. — Кажется, я сплю. Или уже совсем съехал. Ущипни. Сильно.

Дилара замерла. В её глазах что-то дрогнуло. Боль? Разочарование? Потом её тонкие брови сдвинулись. Она убрала руку с его руки, собрала пальцы в щепотку и, не отрывая от него взгляда, резко, со всей силы ущипнула его за здоровое предплечье правой руки.

Боль была острой, ясной, абсолютно реальной. Он ахнул, дёрнулся, и монитор рядышком участил писк. Это не был сон. Она была здесь.

Осознание обрушилось на него не волной облегчения, а лавиной чёрной, удушающей ярости. Все эмоции, которые он так тщательно давил в себе месяцами — стыд, ненависть к себе, отчаяние, беспомощность — нашли мгновенный и удобный выход.

Марк рванулся, пытаясь приподняться на локтях, но слабость и тугие бинты не дали. Он рухнул обратно на подушку, но глаза его горели теперь не лихорадочным блеском, а холодным, злым огнём.

— Зачем? — выкрикнул он, и голос сорвался, но громкость заставила её вздрогнуть. — Зачем ты здесь, а? Кто тебя звал? Кто тебя просил?! Ты пришла посмотреть? Убедиться, что я доконал себя? Что я стал тем жалким уродом? Ну поздравляю! Видишь? — он тряхнул забинтованной рукой, цепляя трубку капельницы. — Почти получилось! Почти избавил всех от обузы! А ты приползла и всё испортила!

Он кричал, хрипел, выплёскивая на неё всю горечь, всю свою искажённую боль. Хотел ранить её. Заставить её уйти. Чтобы она снова исчезла, и он мог остаться в своём аду наедине с собой, как и заслуживал.

Дилара слушала. Первые секунды её лицо было каменным. Потом по нему пробежала судорога. Но она не отводила глаз. Не плакала. Не кричала в ответ. Она просто ждала, пока он выдохнется, пока его хриплые слова не застрянут в горле, перекрытые приступом кашля.

Когда Марк замолчал, тяжело дыша и глотая воздух, в палате повисла тишина, нарушаемая только его хрипами и писком аппарата. Дилара медленно поднялась со стула. Не для того, чтобы уйти. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в её позе, в линии плеч, в подбородке, выставленном вперёд, вдруг проступила та самая сталь, которая когда-то держала её на льду под давлением всего мира.

Она сделала шаг к кровати, наклонилась над ним. Её лицо теперь было совсем близко. Он видел каждую чёрточку, каждую морщинку усталости, золотистые крапинки в её карих глазах. И увидел в них не жалость, не слёзы, а непоколебимую, огненную решимость.

— Я здесь, — произнесла она тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось у него в мозгу, как клеймо. — Потому что Анжела позвонила мне. Потому что я узнала. Всё. Про аварию. Про коляску. Про ту… тварь. Про твой запой. И про сегодня. Я здесь, потому что не могла дышать, зная, что ты здесь один и умираешь. А я там. — Она сделала паузу, давая словам улечься. Его ярость куда-то ушла, сменившись ошеломлённым, ледяным недоумением. — Ты можешь орать, — продолжала она, и её голос набирал силу, сохраняя ту же железную ровность. — Можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться выгнать. Ты можешь делать что угодно. Но я тебе говорю одно, Марк Воронов. Я. Остаюсь.

Он заморгал, пытаясь осмыслить.

— Остаёшься?.. Для чего? Чтобы утешать калеку? Это из жалости? Я тебя…

— Я остаюсь, — перебила она, и в её голосе впервые прозвучала резкая нота, — чтобы поставить тебя на ноги. Буквально. Потому что ты, похоже, сам с этим не справляешься. Ты сдался. Ты решил, что легче подохнуть, чем бороться. А я не сдамся. За тебя. Пока ты не начнёшь бороться за себя сам.

Он фыркнул, горько, неуверенно.

— Какие ноги? Ты что, не поняла? Меня могут не выписать отсюда! Я…

— Я всё поняла, — она снова перебила. — Я говорила с врачами. Да, шанс есть. Небольшой. Но он ЕСТЬ. И пока он есть, ты будешь бороться. Каждый день. Каждый час. Если надо — буду таскать тебя на тренировки силой. Если надо — буду привязывать к кровати. Но ты будешь делать то, что нужно. Потому что я не позволю тебе просто так сдаться. Не после того, что было… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.

Он смотрел на неё, и его защитная броня из злости и цинизма давала трещины. В её словах не было сюсюканья, не было ложной надежды. Была суровая, неумолимая правда и воля, сравнимая разве что с силой урагана. Та самая воля, что когда-то гнала её к Олимпиаде. Теперь она была направлена на него.

— Ты ненавидишь меня, — пробормотал он, уже без прежней агрессии, с какой-то детской потерянностью. — После того, что я сделал… ты должна меня ненавидеть.

На её губах дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Но улыбка была печальной, бесконечно усталой.

— Ненавидеть? Да. Могла бы. Должна была. Но знаешь, что сложнее ненависти? — Она наклонилась ещё ближе. Её дыхание коснулось его лица. — Забыть. А я не могу. Я пыталась. И я устала пытаться. Устала от этой боли. Единственный способ избавиться от неё — исправить то, что сломалось. Начать с самого сложного. С тебя.

Он не находил слов. Всё, что он мог — это смотреть в её глаза и видеть в них не призрак прошлого, а жёсткую, неумолимую реальность настоящего. Реальность, в которой она была здесь. И не собиралась уходить.

— Ты… ты с ума сошла, — прошептал он, и в его голосе уже не было силы, только опустошение.

— Есть такое, — согласилась она просто. — Но это мой выбор. — Она выпрямилась, но не отошла. Её рука снова оказалась рядом с его на одеяле.

Он смотрел на её пальцы, тонкие, сильные, с коротко остриженными ногтями.

Тишина снова заполнила палату, но теперь она была другой. Не враждебной, а тяжёлой, насыщенной невысказанным, пропитанной болью и странным, едва уловимым запахом надежды, похожим на запах лекарств и больничного антисептика.

Марк закрыл глаза. Слишком много всего. Слишком ярко. Слишком больно. Он хотел, чтобы она исчезла. Хотел, чтобы это был сон. Но ущипнутое предплечье ныло, напоминая о реальности её присутствия.

Он чувствовал, как она движется. Не уходя. Она села снова на край стула, ещё ближе. Потом её пальцы легли поверх его — не на рану, а на тыльную сторону его здоровой ладони. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но от него по его руке пробежала судорога.

Шторм снова открыл глаза. Смотрел в потолок. Слеза, горячая и неконтролируемая, выкатилась из уголка глаза и скатилась по виску в подушку.

— Я тебя уничтожу, — хрипло сказал он. — Своим нытьём. Своей беспомощностью. Своим дерьмом. Я всё испорчу. Снова.

— Попробуй, — в её голосе снова прозвучал вызов, но без злобы. С каким-то странным, горьким юмором. — Я пережила уход из большого спорта. Пережила тебя. Думаешь, твоё нытьё меня сломает?

Марк повернул голову, чтобы взглянуть на неё. И в этот момент она наклонилась. Он не успел понять, что происходит. Она нежно, но решительно прижала губы к его губам. Поцелуй был не страстным, не нежным в привычном смысле. Он был… запечатывающим. Как печать на договоре. Как клятва. В нём была горечь слёз, усталость, боль и бездна непоколебимой решимости. Он длился всего несколько секунд. Она не пыталась ничего выпросить, ничего изменить этим. Дилара просто ставила точку. Его точку отступления.

Когда она отстранилась, её глаза были сухими и ясными.

— Всё, — сказала она тихо. — Тихо. Спокойно. Дыши. Спи. Я рядом. — Она снова устроилась на стуле, не отпуская его руку.

Марк смотрел в потолок. Губы горели от её прикосновения. В ушах ещё стоял звон от её слов. Весь его мир, который ещё час назад состоял из белого потолка, боли и желания исчезнуть, перевернулся. Его не оставили, а наоборот, взяли в плен. Плен милосердия, которое было жёстче любой ненависти. Плен воли, которая оказалась сильнее его собственного саморазрушения.