Чтение онлайн

Но Жмакин оставался невозмутимым, и каждое слово приходилось вытаскивать из него чуть ли не силком. И сам он при этом морщился, будто испытывал настоящую боль, маялся и тайком поглядывал в окно – не спасет ли кто от истязаний корреспондента?

– Ну, нашли и нашли. На место доставили.

– Кто доставил?

– Наши ребята. Кто же еще?

– И ты тоже?

– А как же – главный механик. По должности положено.

– А потом?

– Здесь катамаран. Лебедка к работе подготовлена. Порядок, можно сказать. Поставленные задачи мы выполним, слово свое сдержим.

– Какие, к черту, задачи! Ты расскажи лучше, как катамаран сюда тащил! Кто помогал, кто мешал, в чем была помощь и в чем помеха?

– Лучше я за бутылкой схожу. – Жмакин уже приподнялся, но Ливнев решительно усадил его на место.

– Э нет! С бутылкой завязали. После второй только песни сможем петь. А песни мне вроде бы и ни к чему. Не за этим приехал. Кто нашел катамаран? Ну? Кто? Отвечай!

– Ребята нашли. Летчики. С вертолета увидели. Во льдах под Александровском затерло. Да, километров четыреста его гнало, не меньше. Уже думали, затонул. Кто мог предположить, что...

– Людей там не было?

– Откуда? Как только катавасия началась, всех с Пролива сняли. Личное указание Толыса.

– А катамаран как притащили?

– По воде... Не по воздуху же, – Жмакин усмехнулся.

– Слушай, ты что, издеваешься? Я и сам знаю, что по воде, а не по воздуху. Прошу – расскажи, как ты его тащил сюда! Волоком ли, своим ходом, буксиром, как?

– А зачем это?

– Надо мне. В газете потому как работаю.

– Ну?

– Нет, давай договоримся – сначала я спрашиваю, потом ты. Вот я и говорю тебе – ну? Увидели его под Александровском, а дальше? Ну?

– Тут никакой вины Панюшкина нету, – Жмакин успокаивающе положил руку Ливневу на плечо. – Он людей снял, всех до одного велел снять. Хотели было оставить на катамаране дежурного, чтоб хоть сигналы какие подавал, – Толыс не разрешил. И вообще...

– Я знаю. Панюшкин большой человек, и вокруг на тысячу километров нет никого, кто бы сравнился с ним, кого бы рядом можно поставить. И что головастый ваш Панюшкин, каких свет не видел, тоже знаю. Не знаю только, как вы катамаран тащили.

– А, катамаран... Так бы и сказал... А я думаю, что мне про Панюшкина нужно говорить... Ведь он дал команду снять людей? Дал. Сняли людей? Сняли. Жертв не было? Не было. Все живы-здоровы.

– Понял. Он дал команду снять людей. А потом он же дал команду тебе и твоим ребятам пригнать катамаран обратно. Так?

– Точно. Тяжеленькое было дельце... Неприятное. У меня два самых неприятных дела в жизни было – развод с женой и доставка катамарана из-под Александровска.

– Про жену потом. Сейчас про катамаран.

– Про жену я не собираюсь. Она, кстати, в магазине продавцом работает. Вера ее зовут. Хорошая женщина, бедовая. Но есть и недостатки. Вот, к примеру...

– Катамаран! – закричал в отчаянии Ливнев.

– А, про катамаран можно... Ну что, неделю мы сквозь льды к нему пробивались. Льдов нагнало, скажу я тебе, чуть ли не от самой Чукотки. А у нас катерок слабый, мотор – одно название, шум от него, и больше ничего, все время захлебывается! Волны невозможные, после Тайфуна никак успокоиться не могут, будто раздразнил их кто-то, бесятся – никакого сладу. А потом еще оледенение началось. Тут хоть волком вой. Буксир управление теряет, тяжелый стал, неповоротливый, круглые сутки лед скалывать приходилось, а скалывать нечем, не рассчитывали мы на оледенение, но кой-чем приспособились.

– Ну да, понимаю, поручено важное дело, и ваш долг в том, чтобы выполнить.

– При чем тут долг! Ничего мы никому не должны. Злость была, и больше ничего.

– Но вы могли отказаться от этой затеи и вернуться?

– Мы обязаны были бросить все и вернуться. Понимаешь? Но к тому времени мы уже не люди были. Злость, и больше ничего. Лед нарастает, мы его скалываем, водой захлестывает – отплевываемся, к катамарану не пробиться, а мы пробиваемся. Но ничего, конечно, не вышло – вмерз катамаран. Намертво. Однако столкнули. Потащили на север. Занятие, скажу, отвратное. Против течения, против волн, против ветра на этом моторе-дистрофике...

– А в чем была самая большая сложность?

– Устали мы тогда... В этом и сложность. Устали... Тросы начали перетираться. Скажу так – раза по три в сутки приходилось с катера на катамаран перебираться и тросы связывать. Есть у нас большой мастер по этому делу, можно сказать, свет таких не видел. Стальной трос в руку толщиной, а он для него вроде шнурка от ботинок. Что бы мы без него делали – ума не приложу. Вроде и ухватиться не за что, трос оборванными нитями, как иглами, ощерился, подойти страшно, а наш Семериков поколдует, кувалдой ахнет, кричит – давай! Натягиваем буксиром – мертвый узел. А на подходе к Поселку вообще во льды уперлись. Что делать? Без катамарана перебьемся, не беда, а без лебедки можно всем по домам разъезжаться.

– Ну?

– Надумали лебедку на берег стащить. А в ней, в дуре, сто тонн. Сто тонн! Так вот, все, что было до сих пор, – детские игры. Работа настоящая началась, когда лебедку на берег стаскивали. Стащили. Но сразу говорю – второй раз я бы этого не сделал. Такое можно делать только раз в жизни. А лучше, чтоб вообще такая работа человеку не выпадала.

– Хорошо... Все это прекрасно. Но неужели нельзя было предусмотреть и заранее закрепить катамаран, заякорить как-то понадежнее? Руководство оплошало, выходит?

– Не надо про руководство... А то, смотрю, больно горазды стали на руководство все сваливать... Что бы ни случилось... Стрелочник уже вроде в анекдоты вошел, неудобно на стрелочника валить, другую канитель затеяли – руководство виновато. Панюшкину, значит, по шапке, да? Так вот – катамаран закрепили всем, чем только можно. Но якорные цепи рвались, как бельевые веревки. А ты – якоря... Эх, заболтались мы с тобой, а Верка уж магазин закрыла... Ну ничего, мне даст бутылочку. Не посмеет отказать бывшему мужу. Она хорошая женщина, бедовая... Но есть и у нее...

Ливнев кивал понимающе, поддакивал и писал, писал что-то в своем блокноте.

А в это время в мехмастерских, среди сумрачности, холода, сквозняков, вспышек сварки, под лязг металла, под раздраженные человеческие голоса, возле поминутно глохнущего мотора тягача, вдыхая едкий запах отработанного горючего, Панюшкин беседовал с Опульским.

– Николай Петрович, мне кажется, вы должны простить мое любопытство... Хоть и говорится, что это не порок, но я надеюсь, вы даже про себя не назовете мое поведение большим свинством.