Чтение онлайн

Однажды я слышу, как он говорит Бобби Кларку:

— Ну давай, дружище, ты справишься. Еще десять минут, и подъедут сани Фрэнки и подберут тебя. Я дал ему достаточно галет для всех. Давай, я тоже присоединюсь, и мы дотянем последний отрезок вместе. Или ты ступай вперед и посмотри, как там льдина! — Он кладет руки ему на плечи. — Хорошее предложение, Боббибоб?

Остров Робертсона лежит к северо-западу от нас перед побережьем Антарктического полуострова. Согласно плану Шеклтона и Уайлда нам предстоит двигаться в этом направлении пешком, пока нас будет держать лед. Покамест льдина, по которой мы движемся, имеет толщину от трех до семи метров. Когда лето окончательно вступит в свои права и лед начнет ломаться, мы пересядем в лодки и проделаем оставшуюся часть пути, лавируя среди обломков льдин. Достигнув острова, мы переправим маленькую группу на полуостров, которая отправится через горы к бухтам на западе, где летом охотятся многочисленные китобои. За это время оставшиеся члены экспедиции построят лагерь и будут терпеливо ждать спасения.

Остроумный и элегантый план, настоящий шеклтоновский. Но в нем есть одно «но».

До острова Робертсона триста пятьдесят километров. Наш же обоз за три дня прошел целых полтора километра. Льдина, на которой мы находимся, дрейфует не на северо-запад, а на северо-восток, то есть совсем не помогает нам. Опять же погода, которая нарушает наши расчеты: три градуса ниже нуля — это слишком тепло для этого времени года. Снегопад продолжается, и мокрый вязкий снег слой за слоем ложится на старый лед. При попытке бежать по нему рысью собаки увязают по брюхо. Сэр на своих лыжах проваливается по колено. И мы со своими гигантскими ореховыми скорлупками продвигаемся вперед сантиметр за сантиметром по пояс в снегу.

Первого ноября, на двести восемьдесят первый день пребывания во льдах и спустя неделю после оставления корабля, Шеклтон объявляет невыполнимым свой план добраться своими силами до острова Робертсона. Мы воспринимаем это спокойно, тем более что Шеклтон не видит причин для уныния: отныне наша цель — остров Паулет у северной оконечности полуострова, крошечный островок, на котором смогла спастись экспедиция Норденшельда на «Антарктике» и где матросы нашли гафель корабля «Лайвли» капитана Биско. В лагере шведов на острове должно храниться много провианта на случай чрезвычайной ситуации, с энтузиазмом объявляет Сэр, он готов голову дать на отсечение. Между прочим, он сам помогал переоборудовать хижину на острове Паулет в базу во время операции по спасению Норденшельда.

Усталые и разочарованные от постоянных метаний между надеждой и страхами, некоторые из нас впервые позволили себе в открытую не согласиться с Шеклтоном. Плотник Макниш, кочегар Стивенсон, кок Грин и еще кое-кто из тех, кто больше ему не верит, наконец дают волю своему гневу.

Шеклтон не обращает на них внимания. Он советуется с Уорсли, Уайлдом и Крином, и спустя некоторое время Гринстрит приводит меня к этой маленькой группе, спрятавшейся от ветра у саней с закрепленной на них лодкой.

Я должен подтвердить собравшимся, что Шеклтон был в девятьсот третьем году одним из спасителей матросов с «Антарктики».

— Да, — говорю я и смотрю Шеклтону прямо в глаза, — я читал об этом.

Когда поступает команда разгрузить лодки и сани и разбить постоянный лагерь, никто не кричит: «Ура!» Снегопад прекращается, и на юге у самого горизонта я вижу торчащие надо льдом части рангоута и кривую черную трубу — жалкие остатки нашего судна. Три дня мы тащились к этому месту и должны теперь издали смотреть, как лед постепенно уничтожает «Эндьюранс». Шеклтон устраивает голосование, которое определит, какое название будет носить наш новый дом: варианты «Лагерь на льду» и «Лагерь на льдине» получают очень мало голосов. В честь моря, к которому мы стремимся, большинство высказывается в пользу «Лагеря на море».

Когда палатки и собачьи иглу уже готовы и все получили первый ужин на льдине, я иду в палатку Шеклтона. Он растянулся на мате, руки под головой, глаза открыты. Увидев меня, он говорит:

— Мерс?

— Простой вопрос, сэр.

— Предполагаю, что по поводу хижины на Паулете. Входите, Мерс, сейчас я вам все объясню.

— Нет, сэр. Вам не нужно ничего объяснять. Скажите мне, пожалуйста, к какой экспедиции принадлежало в восемьсот тридцать девятом году судно под названием «Сабрина»?

Кругом, хей-хо, и снова кругом! Носки его сапог касаются моих, мы держим друг друга то за руки, то за плечи: мы кружимся вместе с другими грязными и закопченными парами по «Лагерю на море» — Хау и Холнесс, Хёрли и Уорди, Читхэм и Крин, Бэйки и Блэки: кругом, хей-хо, и снова кругом! Поет узбердовское банджо, и Уорсли и Гринстрит громко распевают матросскую песню в честь косатки, которая несколько дней назад вынырнула из трещины во льду и утащила двух собак. Все более теплые ноябрьские дни мы провели в ожидании того, когда затонет «Эндьюранс». Сани с собачьей упряжкой курсировали между обломками судна и лагерем, чтобы спасти то, что можно использовать для укрепления нашего тающего приюта. И палатки, под которые мы подложили деревянные полы. И новую печку, сделанную из частей бывшего камбуза, у которой теперь есть даже крыша. Хей-хо! Всеобщее ликование вызвано тем, что удалось спасти последнюю шлюпку буквально перед тем, как льды сомкнулись над ней. Мы танцуем вокруг. Добро пожаловать, шлюпка! Мы сможем теперь плыть в трех шлюпках и взять с собой на треть больше запасов. Мы танцуем вокруг Сэра, который смотрит серьезно, но хлопает в ладоши. Шлюпки получили названия в соответствии с размерами и в честь людей, которые дали денег на экспедицию: китобойная шлюпка отныне зовется «Джеймс Кэрд», шлюпка поменьше — «Дадли Докер» и самая маленькая — «Стэнкомб Уиллз». Вон стоит Макниш. Берите плотника под руку. Но он не хочет. Ему есть чем заняться! Подготовить лодки к плаванию в море, увеличить фальшборт, изготовить и подогнать мачты и плавучие якоря… нет, Чиппи, один ты не сможешь, ты прав, старый ворчун!

— Ну и пляшите себе! Вам бы только отплясывать.

— Еще бы! Это день Гая Фокса! Давай, Чиппи, брось все, сейчас чучело загорится!

Сброшенный с бушприта утлегарь слишком велик, чтобы его можно было как-то применить в шлюпке. Тем не менее Сэр велел притащить его в лагерь, и Чиппи смастерил из него наблюдательную вышку, которую закрепили на льдине. С тех пор, как она появилась, возобновились вахты в «вороньем гнезде». Наблюдатели должны высматривать трещины в льдах и косаток. Два движения — и двух собак как не бывало. Даже Сэйлор и Шекспир не заглатывают тушки пингвинят с такой скоростью. Девятиметровое чудовище наверняка приняло нас за странных: не королевских и даже не императорских, а каких-нибудь чертовых пингвинов.

Ну а за кого еще мог принять нас до смерти голодный после долгого плавания через Атлантику кит-убийца, который пробил лед своей пятнистой, словно коровья шкура, мордой и увидел, как мы повесили на деревянный крест куклу из остатков одежды и подожгли ее? Он ничего не знает о дне Гая Фокса, понятия не имеет о том, что такое музыка и почему эти странные птицы схватили друг друга под руки и с криками прыгают вокруг горящего костра:

При этом участники праздника сами не знают, что празднуют. Бэйквеллу все равно: наконец-то он может вволю порезвиться, «разойтись», как он это называет, забыть о холодах и тяжелых санях.

— Пой с нами, Чиппи! Давай, пой!

Бэйки крутит меня за плечи, и в его глазах отражается горящее чучело. Но когда я смотрел, как оно висит, пока я бегаю вокруг, мне приходит в голову совсем другое: я понимаю, что на самом деле поводом для сооружения наблюдательной вышки были отнюдь не поджидающие нас во льдах опасности. Потому что когда мы не были увлечены сжиганием Гая Фокса, Шеклтон стоял долгими часами на маленькой платформе, как прежде в «вороньем гнезде» на шхуне, и всегда смотрел на юг, туда, где находились ее обломки.

Я вспоминаю, как проходило пятое ноября у нас дома. Гай Фокс! Это был человек, который триста лет тому назад намеревался взорвать английский парламент вместе с королем Яковом I. Так мне рассказывал отец. По мнению Эмира Блэкборо, у Гая Фокса могла быть только одна причина для такого заговора: он был валлийцем. В день Гая Фокса вся семья собирается за столом, участвует в празднествах и совершает прогулки, даже если по всему Уэльсу льет как из ведра. Старый добрый валлийский дождь заботится о том, чтобы чучела Гая Фокса сгорали не целиком, тогда их можно использовать на следующий год. Я не помню ни одного дня Гая Фокса, когда бы не шел дождь, сегодня — первый. Уже наступило лето! Для мамы день Гая Фокса означал начало зимы, когда все овощи и фрукты заготовлены впрок, все счета оплачены или когда в кассе Гвен что-то не сходится. Бэйквелл, которому я все это рассказываю, с трудом переводит дух. Ему, американцу, наши танцы вокруг чучела не говорят ничего, он считает их еще одним чудачеством сумасбродных островитян-монархистов. Но и он находит, с чем связать эту дату: год назад пятого ноября баркентина «Эндьюранс» пришла в Гритвикен.