Чтение онлайн

Пожимаю плечами. Вопрос не требует ответа, в отличие от моего собеседника. Только я не могу понять, о чем он спрашивает.

— Нож взял?

Заточенный кусок бронзы прыгает ко мне в руку словно по собственной воле. Астерий перехватывает мою ладонь, сжимая ее в кулак, и подносит острие к собственному запястью. Я пытаюсь вырваться, но поздно — царапина на коже набухает черной каплей, в глубине которой вспыхивают серебряные искры.

— Видишь? Вот оно, мое настоящее проклятие, куда там Афродите. Я — заложник собственной крови. Чудовище в клетке, зверь на цепи, а ключик рачительный хозяин с собой унес, чтоб чего не вышло. Правда, можно сделать отмычку…

— Ты… что с тобой? — Мне становится страшно. — А чудовище из тебя, прямо скажем, паршивое: говоришь много, убиваешь мало.

Миг — и моя рука с ножом заломлена за спину, а шею щекочет хриплый шепот.

— Ничего ты не понимаешь, мальчик. Впрочем, ты и сам убийца, для того и рожден на свет. Скольких ты уже отправил к Харону? Убивать — это так просто… раз — и нет человечка. Самое смешное, что я ни разу не оборвал чужую жизнь собственными руками. Почему ты не смеешься?

— Ты не пьян случаем? — я совершенно сбит с толку. Пот стекает по спине несмотря на озноб, локоть простреливает болью. — Астерий, что случилось?

Он отпускает меня так неожиданно, что я почти теряю равновесие. Первый порыв — отойти, отпрыгнуть в сторону, пригнуться, выставив вперед оружие — быстро уступает место желанию схватить собеседника за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Защищайся, Тесей, сын Эгея!

Я не вижу движения — только дуновение воздуха касается разгоряченной кожи. Бронза звенит, встретившись со своим подобием — я как-то умудрился отбить первый выпад. Противник не дает мне поблажек, заставляя выкинуть из головы посторонние мысли. Шагнуть вправо. Уклониться. Попытаться перехватить чужую руку — неудачно. Опять отступать, выбирая момент для нападения. Удар, удар, удар — кто сказал, что Астерий похож на быка? Это атакующая змея с тускло блестящим жалом. Говорят, будто в Черной земле есть храмы, где жрицы исполняют пляску яда среди живых кобр. Клянусь, в яме с чешуйчатыми гадами я бы чувствовал себя спокойнее.

Что-то происходит. По залу проносится порыв ветра, отдающего сладковатой гнильцой, и мой соперник, споткнувшись, замирает каменным изваянием. Я не успеваю удержать руку — нож вонзается в чужое плечо. Темные струйки начинают рисовать прихотливые узоры на смуглой коже. Выронив оружие, я бездумно подношу испачканные пальцы к лицу — сладковатый запах крови пьянит почище вина.

Воздух густеет, идет крупной рябью. Тьма из-под потолка святилища свивается змеиным кублом, навстречу ей тянутся жадные щупальца огня из жертвенной чаши, стремясь то ли сожрать, то ли слиться в объятии. Дикий хоровод теней: могильный холод и иссушающий жар, ненависть, перерастающая в любовь, нежность, дарующая смерть — круг, в центре которого я и неподвижная статуя, сужается стремительно и неотвратимо. Я смеюсь, хохочу во всю глотку — благие боги, которых нет! Единственное божество моего мира, начало и конец всему, стоит на расстоянии вытянутой руки, и я знаю, каковы его губы на вкус. Как вознести ему хвалу, какими словами выразить любовь, сжигающую меня изнутри? Нет таких слов. Пусть сердце говорит само за себя. Я наклоняюсь за ножом: вспороть грудную клетку, вытащить оттуда глупый комок!.. и в этот момент статуя открывает глаза.

Тени, вздрогнув, застывают на месте. Вокруг нас плывут по воздуху стеклистые нити, сплетаясь в подобие сети, постоянно меняющей очертания. Безумие — дерево, сгоревшее в пламени лесного пожара — осыпается пеплом под ноги. Расслабляются сведенные судорогой мышцы, и я падаю на колени перед так и не шевельнувшимся человеком.

— Астерий, умоляю, скажи что-нибудь! Что вообще происходит?

Горячая ладонь закрывает мне рот, прерывая поток бессвязных восклицаний.

— Чшшш… у нас очень мало времени. Тесей, поклянись, что выполнишь мою просьбу!

— Но я…

— Клянись! Сейчас же! Иначе будет поздно!

— Хорошо, клянусь, клянусь, гарпию тебе в глотку! Что я должен сделать?

— Убить меня.

— Что-о?! Да как ты…

— У тебя нет выбора. Помнишь сидонцев? Сейчас происходит то же самое. Еще минута — и твоих спутников не спасти. Им даже не понадобится оружие: они без затей перегрызут друг другу глотки. Хочешь на это посмотреть?

— Но… а как же… — обвожу рукой пространство вокруг себя, не находя слов.

— Я держу своего зверя за горло. Пока еще держу. Но моих сил хватит ненадолго… — он замирает, прислушиваясь к вязкой тишине. — К тому же скоро мы будем не одни. Сюда идет стража — похоже, целый отряд. Думаешь, они собираются петь с нами хором священные гимны?

— Я не смогу, слышишь? Я…

— Видишь, напротив тебя три факела? Прямо под ними в стену вделано кольцо. Если потянуть за него — откроется потайная дверь. И — быстрее, ради всех богов, с вооруженными воинами вам не справиться!

Астерий хватает меня за запястье, но я вырываюсь и пячусь назад — все понял, мы сейчас уйдем, а про убийство — это просто глупая шутка, не думает же он, что…

Пламя в чаше ярко вспыхивает, тени испуганно разлетаются в стороны, спасаясь бегством, и я понимаю: поздно. Липкая холодная дрожь студнем стекает по спине. Острый штырь прошивает меня насквозь, заменяя собой позвоночник, и пригвождает к полу, не давая сдвинуться с места. Мерная пульсация наполняет святилище, будто бьется чье-то огромное сердце, и в такт его ударам вереница кукол появляется из коридора. Они совсем не похожи на людей: деревянные движения, неподвижные лица, слепые глаза… и дурацкая веревка по-прежнему связывает их в нелепую вереницу. Жертвенные животные, покорно бредущие на убой — они не вызывают жалости, они вообще никаких чувств не вызывают, кроме…

Бронзовое лезвие, уже попробовавшее крови, льнет к телу, трется кошкой о бедро, требует еды и ласки. Боль от пореза отрезвляет — я бездумно провожу пальцем по острию, будто и впрямь глажу кошку, и иду выполнять свое обещание.

Астерий неподвижен — сложенные на груди руки, отрешенный синий взгляд в никуда. Самая большая и красивая кукла. Как убивают кукол? Отрывают им головы, откручивают ручки-ножки? Я ругаюсь самыми грязными словами, какие могу припомнить, бью куклу по щекам, чего-то требую, захлебываясь слезами и злостью — бесполезно. С тем же успехом я мог бы оскорблять каменную стену. Ублюдок, сволочь, что же ты со мной делаешь?! В отчаянии кусаю проклятую статую за нижнюю губу — сильно, до крови, — и замершее тело откликается. Вздрагивают ресницы, оживает лицо, руки слепо находят мои плечи — то ли обнять, то ли оттолкнуть осквернителя, — и истомившийся в ожидании кусок металла входит точно под ребро, безошибочно находя сердце.

Легкое, легче пуха, прикосновение — ладонью по щеке. Смазанный, неловкий поцелуй в уголок рта. «Прости…» — сломанная кукла мягко оседает на пол, уходя в свой кукольный Аид. Рукоять ножа торчит из груди немым свидетелем исполнения клятвы. Ты доволен? Доволен, скотина?! Не-на-ви-жу!

Я повторяю это слово шепотом, разыскивая тайную дверь. Я твержу его, вталкивая еще не пришедших в себя людей в открывшийся проход. Ненависть наполняет мой рот горькой слюной — трупным ядом убитой любви, — когда мы выскакиваем, наконец, наружу под усыпанное звездами небо. Ариадна бросается мне на шею, о чем-то спрашивает, ахает по поводу окровавленной одежды, я что-то отвечаю, успокаиваю, фыркают застоявшиеся лошади — ненависть душит меня, и я боюсь, растревожив неловким движением, нечаянно превратить ее обратно в дикую, безумную, невозможную страсть.