Чтение онлайн

Бочка подчинился, снял оба сапога и, вручив их Сому, присел на свободный стульчик. Рассматривая сапог милиционера и стуча пальцами по каблуку, сапожник молвил удивленно:

–  Вот в эту самую минуту, когда я держу в руках ваш мокроступ, тот человек, о котором речь, остановился, обернулся и поглядел сюда. Что за совпадение? Или, быть может, почуял, что разговор будет о нем?

Бочка потянул к себе сапог:

–  Похоже, фантазируете вы?

–  Возможно,- мягко согласился Сом, не отпуская сапога.- Вы знаете, сколько я перевидел и обул ног? Правду скажу: тысячи! Но такой ноги, как у того громилы, который только что повернул за угол, не сыскать. Это, скажу вам, всем ногам нога!

Бочка насторожился:

–  И вам удалось снять мерку?

–  Так точно!
– четко, по-военному ответил Сом, передавая Василию Ивановичу два черных шнурка - один подлиннее, другой покороче.- Это вам длина к ширина тех «кораблей», которые носит приезжий.

Бочка осторожно вложил шнурки в записную книжку и спрятал ее в нагрудный карман.

–  Хорошо, дружище Сом, спасибо. Скажу вам откровенно, если бы у меня не было таких надежных помощников, как вы, многие жулики и тунеядцы жили бы припеваючи. Так кто же этот тип, откуда приехал, когда, где проживает, чем занимается?

Сом тихонько присвистнул:

–  Целый короб вопросов! Иваныч, разве я справочное бюро? Хотя кое-что могу ответить. Откуда у меня сведения? Понятно, от интереса к людям, к их житью-бытью, заботам, печалям, радостям. Вот и этим приезжим я интересовался. Л прибыл он к нам три месяца назад, то ли из Москвы, то ли из Минска, но делам, говорят, ученым: он разные травы собирает, листья, семена, корни, веточки - бродит целыми днями по степям, но полям, по лесам. А проживает он в Кривом переулке у тетки Феклы, отдельную комнату снимает. У нас, как вы знаете, гостиницы нет - фашисты сожгли, вот приезжим и приходится на частных квартирах размещаться. Фекла, конечно, человек темный, только и делает, что молится да гадает, но дом у нее ладный, в четыре окна, еще довоенный.

Довольный своим обстоятельным донесением, Сом но-молодецки потрепал, будто живые существа, оба сапога и возвратил их Бочке:

–  Вот и весь мой сказ, а за сим - желаю успехов.

Браво козырнув сапожнику, Василий Иванович сразу направился в тот же переулок, что и приезжий.

На просторном крыльце добротного дома тетки Феклы коренастый плечистый мужчина в ладном сером костюме, в шляпе и при галстуке, старательно вытирал ноги о половичок. Привыкший подмечать особые приметы, Василий Иванович запомнил, что под левым глазом у приезжего чернела продолговатая родинка. Еще ему запомнились глаза и брови этого человека: глаза имели стальной оттенок, а брони, казалось, были подкрашены черной тушью. Но ботинки… Как все-таки ошибся сапожник Сом! Ботинки у приезжего были не более сорокового размера…

Немного замедлив шаг и отвечая на поклон приезжего, Василий Иванович спросил:

–  Как поживает хозяйка дома?

Мужчина широко улыбнулся и развел руками:

–  Как обычно: бьет поклоны.

–  Жаль человека,- сказал лейтенант.- Что у нее за жизнь?

Приезжий брезгливо покривился:

–  Мрак…

Делая вид, будто он готов поговорить с любым встречным, Бочка поинтересовался:

–  А вы все травками занимаетесь? Как понимаю, кропотливое дело.

Мужчина повел черными бровями:

–  Наука требует терпения. Ради нее любых усилий не жаль.

Они расстались, но разочарованный Василий Иванович еще долго видел перед собой коренастую фигуру приезжего, его широкую улыбку и серые, стального отлива глаза. Улыбка казалась заученной, а глаза были холодные. Он, впрочем, подумал, что, быть может, этот холодок в глазах ему лишь почудился и что излишняя подозрительность к добру не ведет.

А все же… Все же… Настоящему следопыту должны быть присущи умение и пристрастие к развязыванию сложнейших узлов. В ходе раскрытия, накопления, исследования фактов у следопыта крепнет профессиональное чутье. Не оно ли, это чутье, так настойчиво беспокоило Василия Ивановича, вело на берег реки, где в камышах на иле отпечатался странный след? Не оно ли подсказывало, что к приезжему незнакомцу, занятому мирным делом - сбором трав, ему, лейтенанту Бочке, следует проявить осторожное и повышенное внимание? А потом сообщение сапожника Сома… Не приснились же ему, в самом деле, великанские ботинки на приезжем?

Так он размышлял, направляясь через рыночную площадь к старому амбару, в котором в послевоенную пору временно размещался его неказистый кабинет. И тут, будто из-под земли, перед ним вырос худой высокий старик. Лейтенант узнал Митрофана Макарыча и был немало озадачен его растерянным, растрепанным видом: непокрытые белые волосы деда перепутались, ворот рубахи распахнут на всю грудь, пиджак испачкан мелом, и особенно поразило Бочку, что старик силился выговорить какое-то слово - и не мог.

–  Спокойно,- попытался ободрить Митрофана лейтенант.- Вижу, случилось ЧП?.. Быть может, вам наконец-то удалось выудить щуку с золотым кольцом?

Дед поднес палец к губам:

–  Тс-с… Тревога.

Василий Иванович внимательно присмотрелся к Мака-рычу:

–  Минутку, дедуля… Так что же случилось?

–  Пойдем-ка, сынок, в твой кабинет,- предложил шепотом дед Митрофан.- Там я все изложу по порядку.

И до чего же доверчивым, понятливым, резвым оказался Гнедой!.. Стоило Емельке позвать его тихим свистом, как он сразу подошел. Старшой поправил уздечку, потрепал по шее, а потом (уже с помощью Костика) набросил седло, подтянул подпругу, укоротил стремена, а конь терпеливо ждал, кося лиловым глазом, то пофыркивая, то встряхивая гривой, пока всадник не очутился в седле. Когда Емеля одним пружинистым прыжком взлетел в старое, потертое, но очень удобное седло, Гнедой тотчас игриво затанцевал на месте.

Быстро светало, по низине овражка крался слоистый косячок тумана, и сухие стебли бурьяна повыше землянки наливались стеклянным блеском. Емеля потрогал за поясом записку, переданную еще вечером профессором, и тронул поводья. Добрый конь, словно споткнувшись грудью о неприметную преграду, слегка осел на задние копыта, а затем пошел свободной и легкой рысцой.

Равнина по левую сторону Донца напротив Привольного, Пролетарска, Лисичанска, Переездной так непохожа на другие районы Донбасса: там всхолмленная степь до самого Азовья, а здесь то песчаные дюны, то озера, то перелески, а то, подобно зеленым островам, дружные высокие сосны. Емелька любил этот раздольный край, богатый лисами, зайцами, дикими утками и прочей живностью. Слышал он от людей пожилых, знающих, что в прошлые, не такие уж и далекие времена здесь бродили большие стада диких оленей, и потому зеленые крутояры вдоль Северского Донца назывались Оленьими горами. Как хотелось бы Емельке, чтобы этот мирный и гордый зверь уцелел! Ну зачем же… зачем безвестный охотник застрелил здесь последнего оленя?

А иной раз Емельяну верилось, что он еще встретит уцелевшего оленя, даже чудилось порой, будто на приозерной поляне, над высокой притихшей травой, плавно и размеренно движется дивный куст рогов… Эх, если бы это видение не рассеялось! Но видение-только зыбкий образ, оно исчезает неуловимо, как и появляется…

Умный и сильный конь легко и без робости осилил речной брод. Емелька не понукал его, не беспокоил. Осторожно ступая, Гнедой вошел в светлую воду по колени, навострил уши, вглядываясь в противоположный берег, потом, опустив голову, долго пил размеренно и с удовольствием.

Река в этом месте была неглубокой: со дна выступала каменная гряда, ее занесло песком, который постепенно утрамбовался, и теперь вода едва-едва достигала Гнедому до груди. Емельке было светло и радостно. Босые ноги погрузились в текучую воду почти до колен, а конь нарочно медлил, наслаждаясь прохладной влагой, и чего в те минуты хотелось бы Емеле, так это окунуться в речку с головой, а потом купать доверчивого коня, гладить его шелковистую теплую кожу, и кричать, и смеяться, и свистеть, и поднимать тучи брызг под самое солнце!