Легенда о Фейлель
Шрифт:
Дин склонился над несчастной. Женщина вдруг приоткрыла глаза. Видимо, она всё поняла. И прошептала:
— Малышей… Спасайте малышей…
Фейлель побледнел ещё больше, хотя подобное казалось уже невозможным. Женщина вновь потеряла сознание.
В кабинет вошла ещё одна медсестра.
— Низа, — ровным и тихим, как прежде, голосом проговорил Динаэль. — В операционную две детских инкубационных камеры, аппарат для искусственного дыхания…
Мадам Заира, молчавшая до сих пор, прошептала:
— Но, сэр… я не смогу… Или — или… Простите, ради Бога…
— Я знаю, — негромко ответил он и вздохнул. — Я сам… У меня нет выбора…
Спустя четверть часа в ярко освещённой операционной началась борьба за спасение жизней. Борьба людей, вооружённых только знаниями и опытом врачей. Борьба Дина за жизнь своей любимой, о чём, вызвавшийся ассистировать, профессор Дерер и не подозревал.
Сэр Даниэль, помогавший Верховному Магу систематизировать поступившие в Библиотеку пару дней назад полторы сотни чародейских свитков из Волшебного Архива, закончил свою работу и отправился к Школьному вестибюлю. Только что прозвенел звонок с последнего урока, и Эдилейн должна была вот-вот спуститься к выходным дверям.
Дед и внучка шли домой, как обычно: Эди весело подпрыгивала, а Дан, опираясь на свою трость и неспешно шагая по дороге, держал её за руку.
— Деда, — спросила девочка, — а почему папа, отдав свою силу волшебника кому-то, не пытается её вернуть?
— Как это? — переспросил Даниэль. — Ведь папа спасал маму. Иначе бы она умерла… Нельзя вернуть то, что отдаёшь добровольно и заведомо навсегда.
— Можно, — твёрдо сказала Эди. — И нужно. Это — твоё. Спас — а теперь обратно. Ведь мама уже выздоровела.
— Нет, солнышко, — ответил Дан. — Так не бывает. Такой выбор делается один раз. И изменить ничего нельзя.
Даниэль внимательно посмотрел на внучку.
— И твой папа ни о чём не жалеет, — добавил он. — Мамина жизнь важнее таланта волшебника. Тем более малая толика силы у папы осталась. Видимо, как награда за способность пожертвовать чем-то ради другого.
— Это неправильно! — возмутилась Эди. — Папа был сильнейшим магом! А теперь только морозные узоры ради забавы на стекле иногда может рисовать… Он должен найти этого кого-то, кому его сила досталась, и забрать.
— А если тот не захочет отдавать? — лукаво улыбнулся Дан. — Если он считает иначе: досталась сила мне по воле небес — значит, она моя; и не имеет значения, чья была прежде… И ведь это мнение тоже справедливо…
— Нет, — девочка поджала губы. — Папа теперь… как все… А должен быть…
Она замолчала и шла дальше, опустив голову. Даниэль тоже более ничего не говорил, но его тревожили подобные мысли внучки, тем более что девочка возвращалась к ним не однажды.
Дома ждали неприятные вести. Оказалось, утром, когда все разошлись по делам, а нянюшка Галия помогала Эливейн приготовить комнату для ожидаемого Дином коллеги, профессора Майкла Дерера, Эливь вдруг призналась, что ей как-то нехорошо и отправилась в клинику к мадам Заире. Галия хотела проводить госпожу, но та улыбнулась: не настолько, мол, всё страшно, и она дойдёт сама… Прошёл час. Эливейн не возвращалась. Нянюшка побежала в клинику… Дежурная медсестра, стараясь смягчить тревожные известия, говорила туманно… Но страшную правду о происходящем скрыть невозможно…
И нянюшка поведала то, что узнала, поведала сэру Даниэлю, пока ничего не подозревающая Эди переодевалась в своей комнате.
Суть рассказа Галии состоял в том, что столь хорошо переносившая беременность Эливейн вдруг потеряла сознание и более в себя не приходила. Перед врачами встала проблема ужасного выбора: или малыши, или мать. На мгновение, словно какая-то сила заставила её, Эливь приоткрыла глаза и прошептала: «Спасите малышей»… Дин сам взялся оперировать… И вот прошло уже четыре часа, а никто из операционной не выходил…
Спустившаяся в гостиную Эди настороженно посмотрела на взрослых. И как те ни старались придать своим лицам безмятежные выражения, девочка почуяла неладное.
— Что с мамой? — взвизгнула она.
— Мама в больнице, — ровным голосом ответил Даниэль. — С ней папа. Понимаешь? Папа сделает всё…
— Папа не может ничего сделать! — выкрикнула девочка. — Папа только человек! Я же говорила…
И Эди, схватив деда за руку, потянула его к дверям.
— Идём к ней! Скорее!
— Идём, — ответил Даниэль, — но только если ты прекратишь кричать.
Девочка остановилась и посмотрела в глаза деду. Она вдруг увидела, что тот смотрит на неё с болью, с печалью, с тревогой, но… не с сочувствием… И восьмилетняя девочка впервые задумалась над тем, почему ей в её горе не сочувствует тот, кто всегда был на её стороне, даже если она ошибалась…
— Хорошо, — тихо ответила она. — Я поняла…
Все трое: сэр Даниэль, нянюшка Галия и Эди — отправились в клинику…
Майкл Дерер оказался замечательным ассистентом: он впервые работал в паре с Динаэлем, он никогда прежде сам не проводил подобной операции, но его действия соответствовали требованиям хирурга.
Дерер с профессиональным восторгом наблюдал за быстротой и точностью движений рук Фейлеля, который в своей практике, как знал Майкл, тоже впервые делал данную операцию. Поражало Дерера и лицо Динаэля: оно было совершенно непроницаемо. «Словно белый холодный мрамор…» — подумалось Майклу.
Когда две здоровенькие малышки одна за другой увидели свет, Фейлель позволил себе улыбнуться, передавая их по очереди на руки детскому доктору госпоже Дасии и сестре Ларе; его улыбка, короткая и немного печальная, показалась Дереру настолько тёплой и жизнеутверждающей, что он почему-то подумал, что сегодня свершится то, чего так долго врачи-акушеры ждали: будет найден способ спасти роженицу в аналогичной ситуации… И предчувствие не обмануло профессора.
Через пять часов после начала операции, наложив удивительно тонкие и ровные швы, Фейлель произнёс:
— Отключайте искусственное дыхание…
И тут Дерер с изумлением услышал, как дрогнул от волнения голос, казалось, обладающего железным хладнокровием Динаэля, увидел влагу в глазах Фейлеля и понял, что от долгого и невероятного напряжения, тот не может даже опустить одеревеневшие вдруг руки или пошевелить пальцами.
Мисс Лара ловко освободила ладони Динаэля от хирургических перчаток.