Чтение онлайн

В тайну сапог генерала Мрозовского Лукашу посвятил его умный отец. Генерал смолоду служил в кавалерии, привык носить тесные сапоги в обтяжку и, состарившись, стал страдать от этого: левая нога затекала за день так, что к ночи хоть голенище разрезай. Генерал сердился, приходил в дурное настроение, становился придирчив. За неспособность ловко надевать и безболезненно снимать сапоги был уволен старый генеральский слуга и подыскан новый.

И вот новый-то — Лукашка — угодил так угодил! Генерал, что называется, «свет увидел». При помощи юного лакея ноги сами скользили в тесноту сапог и приводили генерала в хорошее настроение. Хитрец Лукаша смазывал их внутри сухим мылом, как научил его опытный в лакейских делах отец.

А вечером снятие сапог из мучительства превратилось в веселое представление, называвшееся «сапоги всмятку, по-офицерски».

Этим лакейским примером поделился с сыном тоже отец.

Вестовой, как отныне звался Лукаша, становился на четвереньки, задом к начальнику, крепко зажимал между колен голенище его сапога, брал одной рукой сапог за каблук, другой за носок.

Генерал, сидя в кресле, упирался свободной ногой вестовому пониже спины. По команде «гоп-ля» давал ему пинка, и Лукаша летел кубарем вместе с сапогом. И весело и приятно.

Когда Лукаша проделал этот фокус впервые, старый генерал смеялся как ребенок. А потом приобщил к этому развлечению своих любимых племянниц, двух веселых гимназисток, когда они приходили пожелать дядюшке спокойной ночи.

Барышни весело хохотали: «Браво! Бис, Лукаша! Вы летите на сапоге, как Мюнхгаузен на ядре!»

Лукаша не знал, кто такой Мюнхгаузен и каково ему было лететь на ядре, но от полета на сапоге он не получал удовольствия. Чтобы фокус не сорвался, генерал так поддавал подошвой сапога в Лукашин зад, что тот едва сдерживался, чтобы не схватиться за ушибленное место. А это было бы неприлично. И Лукаша принуждал себя улыбаться, памятуя наказ папеньки: «Кого баре бьют, того и награждают». И когда генерал, самодовольно взглянув на восторженных племянниц, откидывался в кресле, испытывая блаженство после освобождения от жмущего ногу сапога, Лукаша думал: «Хорошо угодил! Ловко выслужился…»

То, что над ним смеялись, его не смущало: служба у генерала того стоила. Подумать только, он теперь не подлакей, даже не лакей, а забирай выше — вестовой командующего Московским военным округом! Слуга генерала, который над многими генералами главный. С самим царем знаком.

Прислуживая генералу, Лукаша и себя не забывал: отъелся, подрос, приоделся. Он с удовольствием поглядывал на себя в зеркала. Душка военный, да и только. Надеть бы погоны да прицепить кортик — сошел бы за офицера. Был бы не хуже прапорщика Ушакова!

Прапорщик Ушаков, единственный человек, которому завидовал и на кого хотел походить Лукаша. Несмотря на его услужливость, генерал никогда не хвалил Лукашу открыто, при всех. Только однажды поцеловал ручку баронессы фон Таксис с признательностью за отличного лакея. А прапорщиком Ушаковым генерал восхищался даже в присутствии своих племянниц.

— Ах молодца, молодца! — говорил он, любуясь, как вышагивает Ушаков во главе караульной команды, и притоптывал в такт его шагов. — А солдат отличных каких набрал! Морды — лопаты, носы — картошки, горласты, зубасты и дурак к дураку!

После такой похвалы генерал, громко посмеявшись, дополнял со значительным видом:

— Вся его полурота — земляки Ивана Сусанина. У них верность царю-отечеству в крови. Много маршевых рот я в окопы отправил, а эту при себе держу.

Да, молодцеват и ловок был прапорщик Ушаков. Как повернется, так все зеркала и засверкают его улыбками. Он все и всех знал, даже придворные тайны не были для него секретом. Про убийство царского любимца Распутина раньше всех генераловым племянницам шепнул. И про теперешние события в Петрограде прежде самого генерала Мрозовского на телеграфной ленте прочел. Он солдат-связистов всегда папиросами из своего портсигара угощал. И телеграфисты в благодарность допускали его к самым секретным сведениям с фронта. Лукаша сообщал прапорщику о настроении генерала, а тот делился с ним новостями.

— Что генерал? — спросил как-то Лукашу поздно вечером Ушаков.

— Морщатся… Ногой недовольны.

— Ногой? Петроградом! Разве ты не знаешь, что в Петрограде революция? Что будем делать, братец?

— Мое дело ждать приказаний. Как изволят — либо левый одевать, либо правый снимать.

— Что там сапоги! Революция головы снимает!

— Как это головы? С кого?

— А вот так, чик-чик. Ты не слыхивал про гильотину? Революция — это, братец, такое время, когда цари теряют головы, а нерастерявшиеся прапорщики могут и в Наполеоны попасть!

Смутя Лукашу такими непонятными словами, прапорщик Ушаков нырнул в аппаратную и вскоре вернулся в некоторой растерянности.

— Однако еще не все ясно… Возможно, этот бунт солдат, не желающих идти из столицы в окопы, будет подавлен фронтовиками. В Питер направляются полевые войска. Генералу Иванову приказано расправиться с бунтовщиками беспощадно. Все еще кви про кво!

— Как-с это?

— Ну, словом, ты прислушивайся, что генерал по этому поводу скажет, и сообщай мне.

— Слушаюсь!

Прапорщик Ушаков удалился проверять караул, а Лукаша навострил уши, держа наготове генеральский сапог.

Генерал долго расхаживал по кабинету — звяк шпорой, шарк туфлей. И вдруг шагнул в аппаратную. Лукаша с сапогом за ним. Но хозяину было не до сапога, так в ночной туфле на ноге он и принялся разговаривать по аппарату Морзе с начальником штаба царской ставки генералом Алексеевым.

— Запроси, — приказал генерал связисту, — как здоровье государя императора?

Дежурный связист отстукал его вопрос по «морзянке», получил на ленте ответ Алексеева и сказал генералу.

— Государь здоров, государство нездорово.

— Точнее. Плохие новости? — запросил Мрозовский.

— Эшелон георгиевских кавалеров задержан мятежниками. Поезд государя, не пропущенный в Царское Село, возвращается в ставку. Петроград во власти анархии, — ложились на белую ленту черные знаки-слова, которые торопливо переводил связист.

— Что же полиция? Что императорская гвардия? — запросил Мрозовский.

— Полиция разбежалась, гвардейские полки изменили…

Генерал перекрестился.

— Ваше превосходительство, — продиктовал он связисту глухим голосом, — умоляю вас, спасите царя и отечество, двиньте на мятежников действующую армию, которая у вас в руках.

Алексеев ничего не ответил. Аппарат постукивал вхолостую. Лента бежала долго пустая.

— Бог вам судья… История не простит нам, если не убережем головы венценосца… В сей грозный час беру ответственность на себя. Умолите государя немедля прибыть в Москву. — Капли пота проступали на лбу Мрозовского, когда диктовал эти слова. — От стен священного Кремля во главе вверенных мне ста тысяч московского гарнизона предлагаю императору возглавить победоносный поход на мятежный Петроград…