Чтение онлайн

Спартак встал было на ноги, но тут же упал; земля качалась сильнее, чем хрупкая шлюпка!

— Не спеши, Спарта, — посоветовал братан. — Сразу — не получится, я тоже пробовал.

— А где мы находимся?

— Сами вот лежим и гадаем. Самое странное, что и шлюпки нашей нет…

Коперниковцы продолжили прерванный очнувшимся Спартаком разговор, причем вопросов звучало больше, чем находилось ответов.

— Так как же все-таки мы сюда попали? Не по воздуху же?

— В конце концов это не так важно. Гораздо интереснее, на острове мы или на материке?

— Ближайший материк — Австралия. Вряд ли нас так далеко занесло…

— Значит, остров? Но какой? Где?

— Индонезия — страна 13 тысяч островов. Наверное, один из них…

— Спросить бы у этих парней, как их… аборигенов…

— Дак спрашивали же, яс-с-сное море! Ни черта не понимают, только языками щелкают!

— Но я, товарищи, вот что заметила. Их не удивляет цвет нашей кожи. Думаю, что белые люди им не в диковинку.

— Значит, здесь есть европейцы? А вдруг это немцы?

— Примем бой! У нас есть наган.

— С двумя патронами…

Туземцы переводили взгляды с одного говорящего на другого и, чувствуется, старались понять, о чем идет речь. Их очень интересовал Аверьяныч — очевидно, своей татуировкой, видневшейся в прорехах драной тельняшки. На Светлану Ивановну они тоже поглядывали с любопытством: женщина-моряк!

Из зарослей леса, вплотную подступающего к берегу, вышел еще один туземец. Следом за ним показались трое белых. Они были одеты в рубашки цвета хаки, с короткими рукавами, в шорты, бутсы с гетрами и широкополые шляпы. У двоих в руках были карабины, у третьего, видимо, офицера, — пистолет.

Офицер и обратился к морякам со словами, которых никто не понял.

— Кажется, голландцы, — сказал доктор. — Попробую по-английски…

Игорь Васильевич и офицер обменялись несколькими фразами. Когда разговор кончился, доктор пересказал товарищам его содержание.

— В общем, так… Мы на острове Латума, совсем крошечном и даже не на всех картах обозначенном. Расположен он несколько южнее Зондских островов. Живет здесь небольшое племя, которое называет себя зяго. Здесь же находится голландский военный пост из пяти человек, командир — лейтенант Петер ван дер Брюгге…

Услышав свою фамилию, офицер слегка наклонил голову, давая понять, что это он и есть.

— Еще он сказал, что у них есть рация, но, увы, третьего дня вышла из строя: сели батареи. Последнее сообщение, которое они приняли со своей базы, было о том, что за ними скоро придет самолет. Голландцы покидают Латуму, потому что здесь оставаться опасно: японцы уже дважды бомбили остров и, возможно, попытаются его захватить.

— Может, они и нас возьмут с собой?

— Будем надеяться.

Ван дер Брюгге сказал что-то с насмешкой, показывая на туземцев. Доктор выслушал лейтенанта, ответил ему, потом перевел друзьям:

— Он говорит: дикари и есть дикари. Идет война, а они как ни в чем не бывало устраивают какой-то свой праздник. Поэтому они, мол, так и раскрашены…

— А что вы ему ответили? — с интересом спросил Спартак.

— А я сказал, что они-то, племя зяго, ни с кем не воюют, и потом они у себя дома и могут делать все, что им угодно. Мы же гости и должны уважать их законы.

Лейтенант что-то отрывисто приказал туземцам, и они опрометью кинулись в заросли.

— Однако разговаривает он с ними как хозяин, а не как гость, — заметил Аверьяныч.

— Еще бы! — сказал с презрением Шелест. — Они же колонизаторы!

Доктор спросил голландца, не видел ли он их шлюпку, тот высказал предположение, что ее разбило во время недавнего шторма.

Островитяне скоро вернулись. Оказывается, они бегали в деревню, которая находилась неподалеку, за едой для коперниковцев. Жареная рыба, бананы, какие-то коренья — все это было аккуратно разложено на широких пальмовых листьях, заменяющих здесь, как видно, тарелки. Ван дер Брюгге сделал приглашающий жест: мол, ешьте.

Но у моряков не было аппетита, и все отказались от еды. Тогда один из солдат, решив, что русские не решаются есть такую пищу, вскрыл ножом две оставшиеся от НЗ банки с шоколадом и придвинул их к коперниковцам. Но они на шоколад даже смотреть не могли, так он им надоел.

Игорь Васильевич сказал лейтенанту по-английски, что моряки дарят одну банку ему и его солдатам, а другую — туземцам. Голландцы не заставили себя уговаривать, взяли по большому куску и начали энергично жевать, островитяне же, для которых шоколад был неведомым продуктом, боялись последовать примеру белых людей. Наконец один, наверное, самый отчаянный, лизнул языком плитку, зажмурился, зацокал языком и вдруг, к общему изумлению, пустился в пляс.

— Сэвидж [134] ! — скривился лейтенант. — Сэвидж!

При этом гримаса его была столь выразительной, что моряки поняли его без перевода.

— Ругается! — осуждающе сказал Аверьяныч. — Не ндравится, яс-с-сное море!

Близился вечер, и пора было подумать о ночлеге. Лейтенант извинился, что не может приютить у себя советских моряков, и добавил, что у островитян есть особая хижина для гостей племени.

Коперниковцам, которые еще не могли самостоятельно ходить, голландцы и туземцы помогли добраться до деревни, состоявшей из трех десятков хижин. Гостиница, куда доставили моряков, отличалась от жилищ туземцев только большими размерами. Это ветхое бамбуковое строение на сваях, лестницей служило бревно с вырезами, крыша крыта соломой, маленькие окна забраны рейками из расщепленного бамбука.

Пол в хижине был земляной, плотно утрамбованный, посередине находился очаг, выложенный почерневшими камнями; вдоль стен тянулись деревянные нары с охапками травы вместо матрацев и колодами вместо подушек.

— Интересно, кто здесь жил раньше? — спросил Спартак, но ему никто не ответил: добравшись до лежанок и порадовавшись их твердости и надежности, все быстро уснули.

Юнга проснулся первым. Они с братаном спали «валетом» на одних нарах. Осторожно, чтобы не разбудить Володю, Спартак слез с лежанки. Ноги были еще слабыми, подгибались и дрожали, но ходить потихоньку, держась руками за стены, все же можно было. Спартак добрался до выхода, спустился по бревну-крыльцу и остановился, зажмурившись: вставало солнце.

Едва его первые лучи упали на джунгли, обступившие деревню, как в них пробудилась жизнь. Сначала это были звуки — свист, щелканье, крики… Трудно было понять, кто их издает: это могли быть и птицы, и звери. А может, люди? Иногда казалось: кто-то хохочет в зарослях, иногда — вроде рыдает… Вообще тропический лес вызвал у Спартака восторг вместе со страхом. Все здесь было непривычно: лохматые или, наоборот, совершенно голые высоченные стволы пальм, их широкие с бахромой листья, кустарники с длинными мясистыми стеблями, корни-подпорки, похожие на костыли, и корни, висящие прямо в воздухе, лианы, толстые, как канаты, и тонкие, как выброски [135] … Все это переплетено между собой, запутано, словно в подшкиперской у плохого боцмана… Потом ветерок донес дыхание проснувшихся джунглей: пахло распустившимися цветами, какими-то плодами, сыростью…