Легенда об учителе
Шрифт:
Я смотрела туда, откуда поднималось солнце. Оно заливало прозрачным золотом огромное пространство, покрытое молодыми лесами, мелкими овражками и распаханными, тихо дымящимися полями. В просвечивающем розоватом тумане, как мираж, возникали тысячи занесенных мартовской метелью бойцов. Утопая по пояс в раскисшем снегу, с автоматами наперевес, они прошли многие десятки километров, чтобы выполнить свой долг.
В волнистой неверной дымке передо мной то появлялось, то пропадало, как бы растворяясь, лицо Андрея…
Война была еще в самом начале. Нам еще многого недоставало. Нужна ли была такая самоотверженность? Да! Несомненно!
Стоя на краю засеянного поля над разлившейся по-весеннему рекой Березой и видя детей, ласкающих бурого теленка на зеленом лугу, я хорошо понимала, что, не будь этой высокой жертвы, не было бы Победы!
В детстве меня поразил вид Бородинского поля с его неувядаемой исторической славой, вздымающимися ввысь гранитными памятниками. Но как мала была та война по сравнению с этой! О боях за станцию Мостовую мало кто знает. Не Курская дуга, не Сталинград! А между тем тут пало людей не многим меньше, чем в Бородинском сражении. Там, в далеком прошлом, на краю деревни Князьково был смертельно ранен любимый герой Андрей Болконский. Возле станции Мостовой в навеки исчезнувшей деревне Маслинки нашел свое Князьково московский учитель Андрей Михайлович Сербин. Весь его жизненный путь, начиная от бронзовых львов на Гоголевском бульваре в детстве, был неуклонно направлен сюда, к крошечной станции Мостовой, на которой раз в сутки на две минуты задерживается поезд…
— А теперь куда мы пойдем? — хором спросили Наташка и Андрюшка. Они уже отыгрались с теленком и стояли возле меня, зачарованные красотой розовой от солнца Березы и свежей голубизны мирного майского утра.
— Неужели тут можно было кого-то убивать? — удивилась Наташка.
— Отсюда вывезли десятки тонн осколков от снарядов. Я слышал, дядя один в поезде говорил! — с важностью ответил Андрюшка.
Мы медленно пошли вдоль полотна к западу, как шла когда-то 4-я Коммунистическая дивизия. И чем ближе подходили к темной группе деревьев над крутым изгибом реки, тем теснее прижимались ко мне и становились серьезнее мои внучата.
Братская могила открылась неожиданно и просто, будто вынырнула из воды: ровная, обсаженная цветущими вишнями и сиренью площадка, и на ней — белая фигура коленопреклоненного воина…
Повсюду лежали и стояли в банках цветы. Люди приходили раньше нас. Но сейчас мы одни. Я, Он и наши внуки.
«Жизнь бесконечна!» — говорил он весной 41-го, стоя у любимых бронзовых львов на Гоголевском бульваре.
— Да, ты прав, Андрей! Она продолжается благодаря тебе и тем, кто лежит рядом с тобой! — прошептала я и встала на колени.
…Внизу от нового леспромхозовского поселка по извилистому шоссе двигалась огромная колонна людей с венками и цветами. Впереди со знаменем, горном и барабаном шла пионерская дружина. А сзади подходили жители деревни. Люди шли отовсюду — из леса, с поля, с реки.
«Да, — подумала я, — если жизнь человека отдана за самое высокое в мире — за счастье и свободу Родины — он все равно герой. И пусть это был его единственный бой за мало кому известную станцию Мостовую, он сложил свою голову здесь!»
«Жизнь бесконечна!» — повторяла я, и это просто было проверить. Стоило лишь заглянуть в тревожные и серьезные глаза моих внуков — чистые, серые, дедовские глаза!